Аннотация
После окончания университета начинающий юрист Денис Петровский поступает на работу в прокуратуру, а его сверстник журналист Сергей Курлов неожиданно становится грузчиком в коммерческой фирме. Никто не знает, что молодые люди выполняют секретное поручение по государственной программе борьбы с коррупцией и организованной преступностью. Но политическая конъюнктура изменилась, программа свернута, и Петровский с Курловым остаются один на один с многочисленными проблемами и врагами.

Секретные поручения

Данил Корецкий

Часть первая

Глава первая

Тиходонск, 27 — 28 мая 1991 года.

— Тебе холодно? — удивился Сергей, чувствуя, как над бровью собирается пот.

— Нет.

— У тебя кожа пупырышками.

— Просто волнуюсь, — сказала Антонина.

Странно. Она не та девочка, чтобы волноваться в подобной ситуации.

Словно подтверждая эту мысль, Антонина взяла его огромную ладонь и просунула дальше в вырез блузки. Сергей вспотел еще больше. Огрубленная металлом кожа ощутила мягкую грудь и напряженно вытарчивающий сосок.

«Как бы не оцарапать», — озабоченно подумал он, наклоняясь к пахнущему духами лицу.

На этот раз она не ускользнула вниз и не отвернулась, напротив — подалась навстречу, раскрывая горячие губы. Ему показалось, что порыв не очень-то искренен: вон и глаза не закрыла, косит куда-то в сторону… Но посторонние мысли тут же исчезли…

Язык его оказался в узкой влажной полости, девушка то с силой всасывала его в себя, то отпускала, ритмично двигая головой взад-вперед. Чувствовался немалый опыт. Чего же она строила из себя целку столько времени?

— Ну, что? — она отстранилась, с любопытством разглядывая кавалера. — Понравилось?

— Мгм, — промычал Сергей. Он обвел глазами подсвеченные фонарями старые липы, усеянную мусором траву, темные провалы расходящихся аллей. Осторожно дотронулся распухшим языком до неба.

— Ясный перец, крошка.

Антонину никогда не обижали мужским вниманием, это точно. На втором курсе у нее был дружок-араб, потом был немец из торгового представительства, потом пакистанец, а потом два сирийца, которые в конце концов порезали друг друга и у одного из них вытек глаз. Да еще этот отирался, с юрфака, в твидовом пиджаке а-ля Пинкертон. Он дарил ей розы и с загадочным видом курил прямую короткую трубку.

Это только то, что на виду, какой была подводная часть айсберга, оставалось только догадываться. Но все это в прошлом, теперь настала его, Серегина, очередь. Она крутила, крутила хвостом, но теперь, похоже, сдалась. Может, прямо сейчас и даст — мало ли в укромных местах скамеек… А раз так, он наведет порядок. Его баба — это его баба. Всем отвала на полкило. Кто не спрятался, я не виноват.

— Еще раз увижу, что он рядом с тобой отирается — ноги повыкручиваю, — сказал Сергей.

— Кто? — Ресницы Антонины удивленно щекотнули его щеку.

— Сама знаешь.

— Не знаю. Ты про Омара?

На кончике языка, похоже, выросла шишка — будто горячую котлету целиком проглотил. Сергей вздохнул и повторил:

— Сказал: ноги повыкручиваю.

— Может, Сахи?

— Нет, не Сахи.

— Наверное, Денис.

Теперь ресницы трепетали где-то на шее.

— Я его заставлю трубку проглотить, — сказал Сергей.

— Ага.

Спина Антонины выгнулась, округлые груди вывалились из расстегнутой блузки, а бедра внутри были мягкими и горячими, будто она все время держала грелку между ног.

Сексуальная стерва, этого у нее не отнимешь. Как-то явилась на занятия в голубых «дизелях» в обтяжку, и декан поспорил с преподавателем стилистики на ящик «Двина», носит ли она трусики. Оказалось, носит. Только французские, тончайшие, невиданной формы: треугольничек впереди — и все, даже рука не отличит, где кончается белье и начинается тело. Доцента Голуба после этого открытия три дня трясло. Он угрохал месячное жалованье на коньяк, вусмерть разругался с деканом, ушел из семьи, ночевал в контейнере на заросшем бурьяном садовом участке, а потом якобы предложил Антонине выйти за него замуж. Говорят, она трахнула его еще разок — из сочувствия. И послала подальше.

А может, все это просто болтовня.

Вполне даже может быть. Вот Серега, то бишь Сергей Курлов, ходил с Антониной уже целых два месяца, и за все это время, вплоть до сегодняшнего дня, ничего ему не упало. Ну ни грамма. Сказать кому — не поверят.

Они ходили по Пушкинскому скверу, ходили в кино, в гриль-бар «Под якорем» ходили, даже в кабак пару раз… И что? Да ничего, ровным счетом! В темном кинозале он притянул ее вплотную и только кофточку расстегивать, как она глазищи вытаращила и прокричала ужасным шепотом: «Ты что, с ума сошел?!» И в баре, когда под столом коленки погладил и чуть выше полез — то же самое. Главное, без наигрыша, искренне, глазищи чистые и голос дрожит от возмущения… Думал, думал Серега и решил, что брешут про нее все. Из зависти: все хотят, а никому не обламывается…

А хотят все без исключения, это невооруженным глазом видно. Мужики на нее очень недвусмысленно пялились, даже если у кого на руке супруга законная висела или детишки. А многие липнуть начинали. Все время липли, будто медом им намазано. В основном это были или пьяные, или нарождающиеся скоробогачики из кооператоров да предпринимателей, на дорогих тачках. Денег полные карманы, рожи квадратные, глазки поросячьи, каменные челюсти. Сергею хочешь не хочешь приходилось разговаривать с ними со всеми, хотя какие с этим быдлом разговоры… Приходилось или в торец заезжать, или «мельницу» крутить, или заднюю подсечку демонстрировать. Силу все понимают, сразу отставали, без вопросов, и они с Антониной продолжали ходить дальше.

Волынка эта продолжалась до сегодняшнего дня. Непонятно почему, но именно сегодня, именно здесь, на этой скамейке в обезлюдевшем Октябрьском парке, Антонина вдруг прониклась пониманием, сбросила маску недотроги и сразу стала самой собой. Красивой опытной стервой.

— Ты не бойся, — ласково прошептала она. — Мне не больно.

— Я не боюсь, — хриплым голосом сказал Сергей. — Просто руки вспотели.

— А у меня они никогда не потеют.

Она сложила свою сухую узкую ладошку ковшиком и положила поверх замка Сережиных джинсов, прямо на вздувшийся, горячо пульсирующий бугор — будто птичку поймала.

И сжала легонько. Сергей чуть не взвыл.

— Ладно. А теперь пойдем, — сказала Антонина, убрала руку и встала.

— Куда? — поднял голову Сергей.

— У меня подруга живет на Богатяновке, родители уехали, и она нас пустит хоть до утра…

Вот так. Ясно и понятно. Но чего она тогда привела его в парк, чего сидели, дожидаясь темноты, он даже о замызганных скамейках стал думать… Ну да ладно, какая разница…

Сергей, в котором было метр девяносто росту и центнер с гаком весу, конечно, все сделал так, как она сказала: встал и пошел. Даже рюкзачок ее вызвался поднести — новенький, из мягкой рыжей кожи, с серебряной нашлепкой «Дэниел Рей».

— Спасибо, я сама, — сказала Антонина, забрасывая рюкзачок за плечо. Зато когда Сергей приобнял ее и руку откровенно положил на упругую грудь — не возразила ни словом, ни жестом.

Аллея напоминала туннель с желтыми пятнами света под нечастыми фонарями. Когда они входили в очередной световой круг, девушка слегка отстранялась, но потом вновь прижималась, даже еще плотнее.

— Подожди, ты куда? — вдруг врубился Сергей. — Нам в другую сторону!

— Я в туалет хочу! — напряженно ответила Антонина.

— Ну ты даешь! Да здесь за каждым кустом туалет!

— Нет, мне так не нравится…

— Ну ты даешь, — повторил Сергей. — Да он небось и закрыт давно!

— Сейчас посмотрим.

Впереди тусклый фонарь освещал каменные ступеньки, вытянутая коробка нужника с загнутыми под прямым углом входами в мужское и женское отделения терялась за деревьями, только отдельными фрагментами угадывались беленые стены. Сергей знал, что они испещрены непристойными надписями. Это было самое глухое место в парке.

По слухам, днем здесь собирались гомосексуалисты и проститутки. А ночью вряд ли кому-нибудь могло стукнуть в голову прийти сюда помочиться. И чего она придумала? Ну да ладно, не важно. Важно сейчас совсем другое…

С удовлетворением собственника Сергей провел ладонью по гибкому телу, чувствуя, как тонкая ткань трется о гладкую кожу, как горячие ягодицы плавно двигаются в такт шагам… Сейчас все его внимание было сосредоточено на этом. И еще на языке, который ныл не переставая, заставляя думать о всяких приятных неожиданностях, которые ожидают там, на Богатяновке.

— Подожди меня здесь, — Антонина направилась к ступенькам. Короткая юбка высоко открывала белеющие в сумерках ноги. Невысокие каблучки открытых босоножек выбили нервную дробь на изъеденных временем плитах, и девушка растворилась в темноте.

И вдруг Серега ощутил опасность. В темноте прятались люди! Он никого не видел и ничего не слышал, но отчетливо почувствовал их присутствие. Очевидно, какое-то первобытное чутье, компенсируя беспомощность зрения и слуха, восприняло напряженные биополя и тепло чужих тел и предупредило об угрозе. Потому что еще со скифско-сарматских времен затаившиеся в темноте чужаки означали только одно — набег, засаду, беду…

— Эй, Антонина, иди сюда! — нарочито грубым и уверенным голосом позвал он. — Счас ребята подвалят, а тебя нет!

— Подождешь! — почему-то зло бросила она. В звенящей тишине до Сергея отчетливо донесся звук вставляемого в замочную скважину ключа.

«Сортир она отпирает, что ли? Совсем стебанулась?!»

Надо было что-то делать, но что именно — Сергей совершенно не представлял. Вдруг ему померещилось… Выставится перед девчонкой полным дураком!

Под ногу попался камень. Действуя инстинктивно, без всякого расчета, Сергей нагнулся, поднял неровную четвертинку кирпича и запустил в кусты. Раздался глухой удар.

— …Твою мать! — разорвал тишину искаженный болью мужской голос. И сразу же другой — холодный и решительный — четко скомандовал:

— Вперед! Свет!

И сразу все переменилось. Темнота ожила, и ожила очень бурно. Из зарослей выпрыгивали быстрые целеустремленные тени, яркие вспышки ослепили Сергея, вначале он подумал — молнии или бесшумные выстрелы, но тут же понял, что это фотоблицы. Вспыхнули прожектора, превращая захудалый общественный туалет в декорацию киносъемок, причем Курлов не был в них даже статистом.

В центре внимания оказалась Антонина: на ней перекрещивались слепящие лучи портативных ламп-фар, ее снимали несколько фотоаппаратов и видеокамера, к ней огромными прыжками неслись затянутые в темное фигуры. Ошалев, она металась по съемочной площадке, двумя руками прижимая к груди свой рыжий рюкзачок с серебряной нашлепкой, словно самую ценную и необходимую вещь. Тем нелогичней выглядело то, что она сделала через секунду: резким движением забросила «Дэниел Рей» в темноту. И тут же ее схватили. Грубо, как в кино банда насильников хватает беззащитную жертву — за руки, поперек туловища, за голову…

Распахнулись двери туалета, и оттуда выскочили еще четверо с портативным прожектором и видеокамерой. Двое бросились за рюкзачком, двое — к Антонине.

— Что вам от меня нужно?! Что нужно?! — истерично верещала она.

— Голову, голову страхуй!

— Да она без воротника!

— Все равно!

Фигура без лица черной лапой подхватила Антонину под подбородок и запрокинула ей голову.

— Нашел! — торжествующе крикнул еще один, тоже в черной маске, выныривая из кустов с поднятым над головой рыжим рюкзачком. Снова защелкали фотоаппараты, и видеооператор наехал своей камерой, делая крупный план: то ли рюкзак на фоне Антонины, то ли Антонина на фоне рюкзака.

— Что вам нужно? — сдавленно, сквозь стиснутые зубы кричала девушка.

Сергей не знал, на кой незнакомцам сдался этот «Дэниел Рей», но вот что им было нужно от девчонки, у которой юбка, едва прикрывающая лобок, сногсшибательные ножки и самая смазливая мордашка во всей Тиходонской области, — это он знал на пять-с плюсом. Выйдя из оцепенения, Курлов бросился вперед. Время растянулось, и за пять прыжков он успел осмотреться и оценить обстановку. Противников было человек двенадцать — некоторые в темных облегающих трико и в масках с прорезями для глаз, некоторые — в обычной одежде.

Антонину держали трое. Двое в цивильных костюмах конторских клерков вцепились в руки, третий, в маске, запрокидывал назад голову.

Бац! Бац! — падающими кеглями клерки перечеркнули залитую светом площадку и неподвижно растянулись на замызганном бетоне. Теперь прямой правой в черную маску, та уклонилась, удар пришелся вскользь, но все же хватило, чтобы и третий отлетел в сторону.

Потеряв равновесие, Антонина ойкнула и упала на спину. Юбка задралась так, что стали видны те самые трусики. Девушка дрожала как осиновый лист и повторяла без умолку:

— Паскуды, а?.. Пас-скуды, пас-скуды!..

Лицо ее было то ли мертвенно-белым, то ли светло-зеленым. Черные провалы глаз, — вспухшие фиолетовые губы. Как у ведьмы. Что сделали с девчонкой, суки! Будто кровь выпили…

Он выпрямился. Со всех сторон налетали упыри — с лицами и без лиц. Сергей стал в стойку. Бац! Бац! Крак! Прямой правой, крюк левой снизу, теперь ногой в корпус… Те, которые в костюмах, падали легко, а безликие уклонялись от ударов, да и сбить их с ног почти не удавалось… Сергей уже пропустил пару плюх в голову, еле вырвал руку из захвата на излом, вовремя согнув ногу, спас колено от перелома.

— Беги, — хрипло выкрикнул он. — Беги!

Ему тоже что-то кричали, но он не понимал что, хотя проскальзывало в отрывистых бессвязных фразах нечто знакомое, грозное и пугающее.

Сбив подсечкой очередного клерка, он распахнул рубашку, чтобы не мешала рукам работать. Пуговицы посыпались на бетон. Конторские пиджаки куда-то исчезли, теперь вокруг сгрудились мощные фигуры в трико и устрашающих масках. Внезапно мелькнула мысль, что он ошибся и здорово вляпался, но она прошла по краю разгоряченного сознания, а додумывать было некогда: сильная рука подхватила его сзади под горло и резко выпрямила, вдавливая кадык в гортань и перекрывая кислород.

— Ни с места! — резко послышалось из-за спины, и ухо Сергея обдало чье-то теплое дыхание. — Мы из КГБ! Не дергайся, мудак, башку развалю!

Да, именно это ему кричали, неоднократно называя пугающую аббревиатуру, а теперь, вдобавок к страшному названию, в висок уперлось что-то твердое, холодное, пахнущее смертью. Но задыхающийся человек инстинктивно старается глотнуть воздух любой ценой, при этом другие опасности отходят на задний план.

Сергей резко согнулся, выпятив зад, как это делают девки в «Пентхаузе».

Одновременно схватил руку с пахнущим смертью предметом и бросил его обладателя через себя. Пистолет непонятно как очутился в его ладони.

— Все, валим!!

Раздались короткие щелчки, и несколько стволов бездонными черными зрачками глянули ему в лицо, заглянув в самую душу, в то глубоко потаенное место, где даже у самого смелого человека живет страх. Он отчетливо понял, что переступил некую черту и сейчас его по-настоящему убьют.

— На пол, сука, КГБ, стреляю!! — окрик был страшен и убедителен.

Курлов выпустил оружие и вслед за звякнувшим «пээмом» повалился лицом вниз на истоптанный бетон площадки. Сейчас он отчетливо понял, что действительно влип в очень скверную историю.

— Год и место рождения?

— Семьдесят первый, Тиходонск.

— Образование?

— Десять классов.

— Какую школу окончил, в каком году?

— Двадцать седьмую, в восемьдесят восьмом.

Сергей не знал, где находится. Везли его в машине с зашторенными стеклами, высадили в безликом внутреннем дворе, провели через подъезд черного хода, сквозь пустынный казенный вестибюль и, наконец, посадили в маленькой комнате с матовым окном, напротив молодого крепкого мужчины, заполняющего какую-то невиданную ранее анкету. Болело разбитое лицо, ныли ребра слева… Да и справа тоже.

Казалось, на всем теле не осталось ни одного неповрежденного участка.

— Адрес прописки и фактический?

— Магистральный, восемьдесят четыре, квартира тридцать два.

— Чем занимаешься?

— Учусь…

— Где ты учишься? Отвечай как положено!

Допрашивающий старался скрывать раздражение, но иногда срывался. Одетый в дешевый костюм конторского клерка, он как брат-близнец походил на человека, в которого Сергей угодил камнем. Правда, у того пиджак был сильно забрызган кровью, а обмотанная бинтами голова напоминала подушку. Придя в себя, он попытался взять реванш и, когда Курлова запихивали в машину, заехал несколько раз ему в живот, но пресс не пробил, а потом свои же и оттащили. Но вряд ли этим кончится, еще отыграется… А может, по-другому сделают: накрутят пару статей и посадят…

Сергей тяжело вздохнул, чувствуя, как отдалось в груди и пояснице.

— Университет, журфак, второй курс.

— Журналист, е-мое. Тебя, коня, в угольную тачку впрягать надо! В армии служил?

— Нет. Отсрочка по учебе. И потом — у нас военная кафедра…

— Ясно. Армия рабоче-крестьянская, пусть и служат в ней дети рабочих и крестьян… А ты будешь пьянствовать, с девочками гулять да органам госбезопасности палки в колеса ставить… Так?

— Да ничего я не ставил… Откуда я знал…

— Объяснять все будешь попозже — следователю, потом суду, потом другим зекам. А сейчас рассказывай: родители, родственники, друзья… Фамилии, адреса, места работы…

Через полчаса объемистый бланк был заполнен и допрашивающий вышел. Его место занял другой крепыш, тоже похожий на своего предшественника. Да что у них тут — близнец на близнеце? Присмотревшись, Курлов понял, в чем дело. Эффект похожести создавали стандартные костюмы, стандартные короткие прически, стандартные фигуры, одинаковые манеры держаться, ходить, говорить, уверенные, цепкие взгляды…

Новый крепыш бесцеремонно разглядывал задержанного, контролируя каждое его движение.

— А что теперь со мной будет? — спросил Сергей, хотя еще секунду назад не собирался этого делать. Но будничное упоминание о следователе, суде, а главное, «других зеках» всерьез обеспокоило. Ему вовсе не хотелось становиться одним из них.

Стандартизированный страж как будто не слышал вопроса.

— Что будет-то? — повторил Курлов. Голос прозвучал испуганно и жалко. Охранник чуть заметно улыбнулся. Сергей стал противен сам себе и замолчал, решив не унижаться, что бы с ним ни делали. Пусть хоть расстреляют!

Как раз в этот момент на втором этаже в кабинете начальника отдела контрразведки и решалась его судьба. Решалась она быстро и между делом, потому что никому не известный Сергей Курлов был случайной фигурой в операции «Капкан», никакого интереса он не представлял и являлся, грубо говоря, мусором, случайно попавшим в блестяще сработавший механизм оперативной комбинации. А от мусора надо избавляться.

Это понимали все и в первую очередь руководивший «Капканом» майор Смирнов.

Сегодня ночью его кабинет являлся штабом редкого для Тиходонска спецмероприятия, а он сам был мозгом, направляющим действия десятков оперативных сотрудников и сил поддерживающего персонала. В таких делах нельзя заранее предсказать, чем все закончится: в игре две стороны, и та, вторая, играет в полную силу, ибо слишком многое стоит на карте. Сколько раз тщательно подготовленные задержания заканчивались провалом!

То «объект» в последнюю минуту избавился от уликовых материалов, то в момент захвата проглотил «ампулу избавления», то заподозрил неладное и не вышел к тайнику… Но сегодня все прошло отлично, по сравнению с конечным результатом мелочи, о которых рассказывает Мамонтов, в счет не идут…

Пик напряжения остался позади, и пульс вошел в норму. Смирнов уже доложил генералу о срыве тайниковой закладки и о задержании с вешдоками агента иноразведки, подготовил шифротелеграмму в Москву и возбужденно расхаживал по просторному, хорошо обставленному кабинету. Сейчас он не думал о последствиях сегодняшнего успеха, а успех был немалым — в периферийных управлениях десятками лет не видят живого шпиона, не говоря уже о том, чтобы поймать его с поличным!

Начальник контрразведки несомненно заслужил боевой орден, внеочередное звание, вполне возможно — и более высокую должность. Но сейчас он просто быстро шагал от сейфа к окну и обратно, отходя от стресса и разгоняя скопившийся в крови адреналин.

— Если бы не этот бык, все прошло бы вообще по маслу! А так — у Дьякова голова пробита, наверняка сотрясение мозга, Зимину нос сломал, Тропарину — челюсть, Коливатова чуть без наследства не оставил…

Кроме хозяина, в кабинете находился старший лейтенант Мамонтов — в порванном на колене черном трико, со ссадиной на скуле, пахнущий разгоряченным телом, запредельной энергией и злостью. Он был возбужден не меньше Смирнова — в конце концов майор руководил из кабинета, а он непосредственно командовал группой захвата. Правда, в отличие от начальника, Мамонтов дал выход эмоциям и изрядно поизрасходовал свой адреналин, но все равно не мог усидеть в кресле и постоянно вскакивал, морщась от боли в поврежденной ноге.

— Да ты сиди, — начальник отдела в очередной раз махнул рукой, и старлей в очередной раз плюхнулся в кресло.

— А когда он Иванова через себя кинул и его пистолет схватил, я уже решил, что без трупа не обойдется… Еще бы полсекунды…

Мамонтов снова вскочил и нервно потер щеку.

— Или четверть… Еле сдержал палец! Еле-еле! Но он, видно, понял и лег…

Видно, почувствовал…

— Значит, повезло ему.

— И мне тоже… Обоим повезло…

— Да? — остро глянул майор. — Тогда и мне тоже… Все меньше отписываться!

Он нервно рассмеялся, но тут же оборвал смех.

— Сейчас передадим его милиции, пусть отвечает и за голову, и за челюсть, за все! Лет пять схлопочет! А ребят всех поощрим…

Смирнов подошел к подчиненному и отечески похлопал по плечу. Запах хорошего одеколона смешался с запахом боевого пота.

— И тебя я на капитана представлю. Завтра же! Молодец, твой Холмс отлично сработал! Выпиши ему премию — сто рублей… Нет, сто пятьдесят! Молодчина, догадался слепок с ключа снять, мало того, вычислил тайник! Присмотрись к нему хорошенько — закончит учебу, надо к нам брать, в кадры…

— Я уже об этом думал…

Дверь в кабинет открылась, и старлей прервался на полуслове.

— Разрешите, товарищ майор? — на пороге стоял сотрудник, опрашивавший Курлова несколько минут назад. — Я проверил задержанного по учетам…

Он взглянул на Мамонтова и замялся. Конспирации в этом учреждении придавалось большое значение. Каждый должен знать только то, что его касается.

— Говори, — кивнул майор.

— Он проходит как близкая связь Родиона Байдака. Кличка Фюрер. Лидер фашистов.

Смирнов вытянул губы трубочкой, будто выпускал сигаретный дым. Майор никогда не курил, и откуда у него взялась такая привычка, можно было только гадать.

— Вот так, значит, да? — задумчиво проговорил он, посмотрел на Мамонтова, потом подошел к окну. За стеклом яркие ртутные фонари освещали пустынный Магистральный проспект. Было около часу ночи.

— Это меняет дело, — Смирнов снова посмотрел на Мамонтова, сделал жест, который должен был означать: «Ничего не поделаешь — дело выше личных обид», и сел за свой стол.

— Тогда отдавай его идеологам, пусть берут на связь и используют по своей линии.

А если заупрямится — передать в милицию никогда не поздно. Вон Константин Иванович проследит, — шеф напоследок решил подсластить пилюлю.

Мамонтов потрогал ушибленную ногу.

— Это точно. Я очень тщательно прослежу…

* * *

— Имя, фамилия, год и место рождения?

Сергей ответил. Нехотя, будто преодолевая себя. У него сильно разболелась голова и заложило левое ухо. Больше всего на свете хотелось выпить стакан водки и лечь спать.

— Адрес? С кем проживаешь?

Действие пошло по второму кругу, будто заело иголку проигрывателя на заезженной пластинке.

— Образование? Род занятий? В армии служил?

Вопросы были те же самые, хотя задавал их другой человек. Он выпадал из принятого здесь стандарта: худощавый, сутулый, вытянутое треугольное лицо, застывшее в унылой фимасе.

«Капитан Агеев», — буркнул он, войдя в комнату, и тут же нацелился тускло блестящей ручкой в лист бумаги. Похоже, сам Курлов его совершенно не интересовал, интересовало только то, что он скажет.

— Значит, не захотел отдать Родине воинский долг? — капитан понимающе и скорбно покивал головой. — Пусть в рабоче-крестьянской армии служат дети рабочих и крестьян? Так, да?

«Натуральный Кафка, — подумал Сергей. Он не мог похвастать чрезмерной начитанностью, но „Замок“ входил в учебную программу. — А потом придет следующий и будет задавать те же вопросы и так же реагировать на них, потом еще один, и так без конца…»

— А почему не захотел послужить? — продолжал развивать тему капитан. У него были неопределенного цвета волосы и глаза, морщинистый лоб и большие, оттопыренные в верхней части уши. С одинаковым успехом ему можно было дать и тридцать два, и сорок четыре года. — Может, есть какие-то идейные соображения?

— Портянки нюхать не захотел. Это идея?

— Может быть, может быть… А в семье как относились к службе? Отец одобрил твое решение? Какова вообще идейная атмосфера в семье?

— Это наше сугубо внутреннее дело, — сказал Сергей. — Еще вопросы есть?

Он чувствовал, что кафкианская машина дознания медленно, но верно затягивает его в свое липкое, душное, отвратительно пахнущее нутро, и решил изменить тактику.

Если вести себя уверенно и грубо, они присмиреют. В конце концов, отец действительно не последний человек в городе. А он совершенно безвинно попал в дурацкую ситуацию и по ошибке поколотил этих оглоедов!

Капитан отодвинул лист бумаги. Оказывается, он не записал ни слова, лишь черкал ручкой для виду, каракули какие-то выводил. Сейчас Сергей рассмотрел, что это были не просто каракули, — на листке, распялив в стороны полные ноги, расположилась голая дама со стрижкой «каре». Кажется, она стимулировала себя пальцем.

— Пикассо, — сказал Сергей.

Капитан тяжело вздохнул.

— У тебя, парень, начинается полоса крупных неприятностей, — объявил он, пропустив реплику мимо ушей.

— Расстреляете, — дерзко предположил Сергей.

— Вряд ли. Хотя статья расстрельная, но не настолько ты влез в это дело… Лет восемь-десять получишь. Показательный процесс, радио, телевидение, статьи в газетах. И отец с работы вылетит.

— Какая расстрельная статья?! — вскинулся Курлов. — Чего на пушку берете!

— Обыкновенная, шестьдесят четвертая. Измена Родине в форме шпионажа. Я потому и расспрашиваю — как в семье с идеологией…

Лицо у капитана сделалось мягкое, жалостливое. Сергей заставил себя широко улыбнуться в ответ. Получилось не очень Натурально, потому что губы были разбиты в лапшу и над левым глазом наросло безобразное мясо.

— Не пудрите мне мозги, товарищ капитан, — сказал Сергей. — Какой шпионаж? Какая измена Родине? Я тихомирно гулял с подругой, она пошла пописать, а тут ваши и налетели из темноты… Маски бандитские, да и рожи не лучше. Откуда мы знаем — кто, откуда, зачем… Антонину хватать стали, на землю валить, я заступился. А что мне оставалось? Ну давайте я извинюсь перед ними! Только пусть и передо мной извинятся — все бебихи отбили…

— Тебе кричали «КГБ», — негромко перебил капитан. — Раз пять.

— Там много чего кричали, сплошной гвалт стоял. До меня и не дошло, я вижу — девку валят, платье задрано до подбородка… Будешь тут разбирать — чего кричат…

— А пистолет? — вкрадчиво спросил Агеев. — Зачем пистолет схватил?

— Да случайно вышло! Я его сразу и бросил!

— Получается, у тебя сплошные случайности.

— Получается, так, — буркнул Курлов.

— Только к нам случайно не попадают, — сочувственно сказал капитан. И снова сделал жалостливое лицо. — Ты это понимаешь?

Сергей понял одно — что его пугают. И ему действительно стало страшно. Откуда-то из-за стенки доносился тупой ритмичный звук и крики; возможно, там слушали рэп, возможно — кого-то избивали. Часы на руке капитана показывали шесть минут третьего ночи. Блестящий конус капиллярной ручки ползал по листку бумаги, щедро добавляя растительности в паху полной дамы. Затем внизу появился мощный фаллос, рядом с ним — еще один, и еще. Трехглавый Змей Горыныч, чье тело походило на тугую шерстистую мошонку.

— Здесь нечего и понимать, — сказал Сергей. Он разозлился на себя — за трусость, и на Агеева, который заставил его эту трусость ощутить. — Мы с Антониной сейчас отправимся домой, а через неделю вся ваша шобла вылетит с работы и побежит устраиваться ночными сторожами.

— Папу подключишь? — просто спросил капитан.

— Это мое сугубо внутреннее дело.

— Ясно. Что ж, тогда идем, покажу кое-что.

Капитан встал и жестом гостеприимного хозяина распахнул дверь. В коридоре ждал огромный хмурый детина в короткой кожаной куртке и черных джинсах. Подбородок у него был заклеен пластырем.

— Узнал, сука?! — недобро спросил он. Сергей отшатнулся.

— Спокойно, Коливатов, — ровным голосом урезонил капитан коллегу и повел Курлова куда-то вниз по узкой и довольно крутой лестнице. Коливатов шел следом, черные джинсы терлись между накачанными ногами с противным визгливым звуком: «вжик-вжик — вжик».

Через два пролета лестница закончилась, и они оказались в коридоре. Вдоль влажных холодных стен тянулась пунктирная линия лампочек — сороковок", теряющаяся где-то вдали; в нескольких местах коридор разветвлялся, давая начало новым и новым бесконечным пунктирам. Подвал был огромен. Особняк Управления походил на дерево, которого под землей куда больше, чем снаружи.

Перед Курловым раскачивалась в такт шагам сутулая спина капитана, сзади вжикали джинсы Коливатова. Где-то вверху продолжался монотонный рэп с вялыми идиотскими выкриками. Из бокового коридора наперерез капитану вынырнул полный мужчина, молча сунул ему в руки трехдюймовую дискету. Капитан кивнул на ходу, спрятал дискету в карман. Мужчина бесшумно растворился в полумраке, как чеширский кот.

По пути Сергей насчитал около десятка обитых железом дверей, но ни на одной из них не увидел никакого опознавательного знака.

— Куда идем? — спросил он.

Капитан неопределенно махнул рукой:

— Туда.

Остановились перед девятой дверью. Она ничем не отличалась от остальных: железо, масляная краска, черная панель с клавишами. Вместо того чтобы отстучать секретный код доступа, капитан просто толкнул дверь, и она открылась.

Внутри горел яркий белый свет, Сергей невольно зажмурился. Когда открыл глаза, обнаружил себя стоящим перед небольшим окошком в боковой стене. Толстое стекло было тусклым от пыли и пальцев. Очевидно, с той стороны оно было замаскировано под зеркало или картину. Во всяком случае, сидящая в соседнем кабинете Антонина его не видела. Напротив нее за столом сидел молодой капитан в военной форме с непривычными васильковыми петлицами. Он небрежно поигрывал авторучкой и что-то говорил, но толстое стекло не пропускало звуков, только беззвучно открывался и закрывался рот на слегка веснушчатом лице.

— Что там? — спросил Сергей Курлов. — Почему ничего не слышно?

— Сейчас услышишь, — сказал капитан.

Коливатов отошел в сторону, щелкнул невидимым тумблером. В комнату ворвался усиленный динамиками голос следователя.

— …У меня уши пухнут, Цигулева, от твоего вранья. Полная ерунда и бестолковщина, даже стыдно. Неужели Бен-Ави не научил тебя, что говорить в таких случаях?

— Какой Бен-Ави? — плечи Антонины недоуменно поднялись.

— Значит, ты ничего не знаешь. Предположим…

Следователь наклонился и осторожно поставил на стол рыжий рюкзачок с нашлепкой «Дэниел Рей».

— Тогда объясни, Цигулева, почему ты выбросила вот это?

— Я же говорю, он требовал у меня денег, этот бугай… — простонала Антонина. — Сказал: я знаю, тебя сирийцы трахают, у тебя «зеленые» есть, колись, сука, иначе хор Пятницкого закажу, раскурочим на фиг… А тут со всех сторон налетели, хватать стали, валить… Ну все, думаю, вот и хор прибыл. Мне денег жалко? Да чтоб он подавился, бугай. Бросила подальше — хотела бежать, а меня в машину — и сюда…

— А месячные? Про месячные ты ему ничего не сказала? — невозмутимо поинтересовался лейтенант, нашаривая что-то в рюкзачке.

Девушка запнулась, резко выпрямила спину. Выглядывающие из-под прически маленькие уши порозовели.

— Делать мне больше нечего, — медленно произнесла она.

«Какой бугай, какие месячные?» — недоуменно подумал Курлов. Несколько часов назад он самолично шарил у нее в трусах, и все было в полном порядке!

— Что ж так… Глядишь, никто бы курочить тебя не стал. Они, бугаи, женской крови во как боятся.

Следователь достал шуршащий пакет с гигиеническими прокладками, повертел перед глазами.

— Никаких денег тут нет, Цигулева. Только эти сугубо заграничные штучки. В наших аптеках их не найдешь. Друзья привозят? Все-таки полезно дружить с иностранцами!

Девушка молчала. Капитан вскрыл пакет ногтем большого пальца.

— Небось утюгом запаивала?

Антонина презрительно скривилась.

— Хорошая у вас работа. Настоящим мужским делом занимаетесь!

— Это ты верно подметила…

Он достал одну прокладку, аккуратно расправил ее перед собой на столе. Остальные убрал обратно в рюкзак.

— Смотри, как просто.

Следователь оторвал верхний слой прокладки, оттуда вдруг выскочила черная блестящая змейка, упала в его раскрытую ладонь и судорожно скрутилась кольцом.

— Надо же, — натянутым голосом сказала Антонина. — И что это такое?

Капитан доброжелательно улыбнулся.

— Это микрофильм, Цигулева, — пояснил, он. — Называется: «Активные радиолокационные станции Северо-Кавказского округа ПВО». Тот самый, за который Бен-Ави обещал тебе отвалить пятнадцать «косых» и квартиру в Москве. И когда вы позавчера сидели в ванне на шестом этаже гостиницы «Кавказ», ты сказала ему — цитирую дословно: «Бенчик, если ты будешь платить так же, как ты трахаешь, я сделаю это, хер с тобой». Припоминаешь?

— Какая чепуха, — дрогнувшим голосом произнесла Антонина.

Сергей Курлов неотрывно смотрел на нее: искренне распахнутые недоумевающие глазищи, блестящие чистые волосы, длинная белая шея, узкая прямая спина… И отчетливо понимал, что никогда в жизни ему уже не заглянуть в эти лживые глаза, не целовать этой шеи, и спина Антонины Цигулевой, самой красивой университетской стервы, никогда не будет выгибаться под его грузным телом.

— …Пленку ты получила от Павла Горюнова, бывшего сотрудника НИИ — 54/2, ныне безработного, — чеканил слова капитан. — А тот достал ее у дружков по отделу, заплатив пятьдесят долларов плюс бутылку вишневой настойки сверху. Недорого.

Неплохой бизнес, тут я с тобой согласен. Что ты говоришь?

— Это какая-то ошибка, — Антонина заломила руки.

— Да, и очень серьезная, — кивнул следователь. — Сегодня ночью ты должна была вложить пакет с микрофильмом в контейнер, оборудованный в общественном туалете Октябрьского парка, для чего приготовила ключ от мужского отделения. А Бен-Ави утром должен извлечь его оттуда… Утром, Цигулева! А сейчас пока еще ночь! Утро впереди!

Антонина расхохоталась, запрокинув голову.

— Блядь, — произнесла она сквозь смех. — Говно. Блевотина. Мудотня… Если бы ты, капитан, сам взял меня в этом самом сортире, с этим самым контейнером в руках, — я бы с тобой еще поговорила. Языком работать я во как умею. Показать?

Но ты, гнида, ты…

Щелкнул тумблер, и звук пропал. Агеев тронул Сергея за локоть.

— Идем. По-моему, вполне достаточно.

Коливатов уже держал распахнутой дверь. Очутившись в изрешеченном электрическими пунктирами коридоре, Сергей непослушным языком спросил:

— Она что… и вправду шпионка?

Ему никто не ответил.

В полном молчании они вернулись в тот же кабинет, Коливатов вновь остался снаружи, а Агеев быстро обрисовал недоучившемуся журналисту его ближайшее будущее.

— Соучастие в шпионаже, вот как это называется. И никакой лапши. Если ты ни при чем, зачем, спрашивается, избивал офицеров госбезопасности, хватал пистолет, кричал ей "Беги! "? Зачем? Не думал же ты, что пятнадцать человек под прожекторы и видеозапись собираются ее изнасиловать?!

Сгорбившись на жестком стуле, Курлов смотрел в пол. Действительно… Так может объяснять только полный идиот… Но это ясно сейчас и здесь. А тогда у него конкретных мыслей не было, хотя и мелькнуло что-то про натуральную порносъемку.

— Так получилось, — промямлил он. — Я ничего не знал. Глухое место, ночь, нападение… Я и защищался.

— Допустим. А сотрудникам нашим от этого легче? Ты троих искалечил при исполнении служебных обязанностей! И чуть не сорвал все дело: дал ей рюкзак выбросить!

Сергей молчал. Он понимал, что оправдания бесполезны.

В комнату бесшумно вошел Коливатов и положил на стол несколько еще влажных фотографий. Агеев быстро просмотрел их, поцокал языком и протянул Сергею.

— Полюбуйся!

Учитывая условия съемки, снимки вышли приличными: четкие, насыщенные, контрастные. И очень динамичные. Курлов оттаскивает офицеров от Антонины, Курлов бьет сотрудника контрразведки кулаком в лицо, другого — ногой в живот, третьего сбивает с ног подсечкой. Курлов с пистолетом в руке, лицо искажено то ли ненавистью, то ли страхом.

— Это не простая драка, — прокомментировал Агеев. — Ты помогаешь врагу. И действуешь против интересов СССР.

Капитан разыграл козырную карту. Любой человек, взращенный в стране, где интересы личности ничто в сравнении с интересами государства, понимает, что значит выступать против СССР.

— Что же делать? — спросил раздавленный Сергей Курлов.

Именно этого вопроса и ждал Агеев, именно к нему подводил вербовочную беседу.

— Мы готовы тебе поверить. И дать возможность искупить свою вину.

— Как?!

Утопающий двумя руками схватился за протянутую соломинку. Собственно, так и должно было быть.

— Помогать своему государству. В этом состоит гражданский долг каждого. И тогда государство поможет тебе. Если ты, конечно, согласен.

Сергей выпрямился.

— Я согласен. Но что я должен делать? Я ведь действительно ничего не знаю про дела Цигулевой!

— Верно. Но ты достаточно осведомлен о других действиях, которые представляют угрозу для государства, — значительно сказал Агеев, пристально глядя ему в глаза.

— Каких… Каких действиях? — Сергей настороженно облизнул пересохшие губы.

— Сейчас поясню, — Агеев наклонился вперед и понизил голос:

— В последнее время на волне происходящей в обществе демократизации появляется много мусора. Выходят из подполья реакционные организации, легализуются всевозможные секты…

Сатанисты, кришнаиты, фашисты…

— Но я и о них ничего не знаю…

— Не правда. Родион Байдак твой друг. А он руководит фашистской организацией!

— Да бросьте вы, какая организация! — с явным облегчением Сергей перевел дух, махнул рукой и попытался усмехнуться, но разбитые губы помешали.

— Четыре лба дурачатся от безделья… День рождения Гитлера действительно отмечали, но это чтобы повод нажраться был! Родьке на политику плевать, ему бы водки врезать да косяк забить…

Он запнулся.

— Тем лучше, — сказал Агеев. — Значит, мы с твоей помощью сможем помочь ему не наделать глупостей. Вовремя поправить, подсказать — это очень важно. И разве не задача товарища удержать его от наркомании?

Сергей снова сгорбился. Капитан говорил все правильно, но из этой правильности выходила полная ерунда. Получалось — Родька горячо заинтересован, чтобы его товарищ стучал на него, а капитан Агеев с коллегами словно няньки подсказывали, поправляли и вообще всячески заботились о его благополучии… Они позаботятся!

Но аргументов для возражений не находилось. Он чувствовал, что уже попал в самое нутро кафкианской машины. И обратного хода не было.

— Пиши, — Агеев положил перед ним чистый лист и капиллярную ручку. — Я, Курлов Сергей Васильевич, обязуюсь добровольно сотрудничать с органами КГБ…

Курлов замешкался. Выбора ему не оставили. «Можно подписаться, но рассказать обо всем Родьке, — успокаивал он себя. — И потом, главное выйти отсюда, а там будет видно…»

Придвинувшись к столу, он взял ручку. Агеев будто не заметил заминки.

— Для конспиративного сотрудничества выбираю себе псевдоним, — механическим тоном продолжал диктовать капитан. И обычным голосом добавил:

— Выбери прозвище какое хочешь. Смелый или Зоркий… Нет, Зоркий уже есть! Ну сам определи, что тебе нравится…

Чувства, которые испытывал к себе Сергей Курлов в этот момент, лучше всего уложились в слово «Пидораст». Удовлетворенно просматривавший текст Агеев на нем споткнулся и недоуменно вскинул брови:

— Что это такое?! Это официальный документ, его начальство читать будет! И вообще пойдет по отчетности! Ты издеваешься, что ли?!

— Вы сами сказали — выбрать какое нравится, — вяло отозвался Курлов. — Я и выбрал.

У него был вид смертельно уставшего и совершенно опустошенного человека. Агеев не стал спорить. Главное дело сделано. Пусть подписывается как хочет. В официальных бумагах можно обозначать его более благозвучно и пристойно.

— Значит, так, — деловито сказал капитан. — Разузнай все про их фашистские делишки. И про наркотики, кстати, тоже. Западный мир подрывает нашу идеологию с помощью многих средств. Наркотики — одно из них. Ясно?

Курлов кивнул.

— И запомни: ты помогаешь нам — мы помогаем тебе. Если вздумаешь водить нас за нос — не обижайся. Не ты первый такой умный. Понял?

Курлов кивнул еще раз.

* * *

Глава вторая

Зеленоглазого паренька в пинкертоновском твиде звали Денис Петровский. Ночь, которую Сергей провел в подвалах Управления, для Дениса тоже не сложилась: ему до трех утра пришлось торчать в гостинице у Отты, слушать ее бредни и пить ее любимое баночное пиво, в котором не было ничего, кроме газа и градусов.

— У тебя есть шов от аппендицита? — она говорила на довольно приличном русском, которому ее научили на частном филологическом факультете в Копенгагене, но с чудовищным акцентом. Впрочем, английский у нее был еще хуже.

— Нет, — отвечал Денис, хотя на самом деле аппендицит ему вырезали в восьмом классе.

— Врешь, ты просто боишься, что я захочу проверить. Ты просто зажался, Дени, вот что я тебе скажу.

— Тебе лучше будет лечь, Отта. Ты плохо выглядишь.

Последнюю фразу для важности он произнес по-английски. Спасибо маме за спецшколу и частных репетиторов. Теперь у Ирины Семеновны он ходит в лучших учениках, а впереди еще целых два года интенсивного университетского курса. Если вдобавок тренироваться в разговорной речи с носителями языка, то можно здорово навостриться… Только можно ли считать Отту «носителем» английского?

Наверное, он вопросительно посмотрел на датчанку, и она истолковала вопрос в соответствии с направленностью настроения.

— Я здоровая и свободная женщина, но я не хочу ложиться с кем попало… Покажи шовчик, слышишь?

Отта, конечно, шутила. К тому же она была толстой, и на ее блестящем носу болтались огромные очки в роговой оправе.

Она была чистокровной датчанкой и была пьяна, как бывают пьяны только чистокровные датчане. Отта Хамаргюсон нарезалась со своим дружком Карлом, который приехал в Тиходонск снимать фильм о детской балетной школе. К десяти вечера Карл немного протрезвел и уехал на встречу с российским продюсером, а Дениса попросил присмотреть за подругой — мало ли там чего. С той поры он не появлялся.

— Ладно, Дени, — говорила Отта, — так и быть. Ты зажался, да. Но зато у меня есть шовчик, и я покажу его тебе, чего бы это мне ни стоило. Мой доктор говорил:

«Очень жаль, фру Хамаргюсон, что теперь вы не сможете выступать в шоу, ведь это приносит очень немалый доход». И точно. Вот, например, Ванесса, с которой я вместе училась в колледже, — она каждую субботу танцует в «Хаузер» и приносит домой две тысячи крон, а еще ее кормят там, как корову…

Денис знал: если Карл вернется и увидит, что его подруга демонстрирует тут стриптиз, — он просто убьет ее. И правильно сделает.

— Давай лучше потанцуем, — сказал Денис. — Что-нибудь старомодное.

— Ты серьезно, Дени? — брови Отты поползли вверх. Эта толстушка обожала танцевать — даже больше, чем пить свое отвратное баночное пиво.

— Совершенно серьезно, — кивнул Денис. — Только я хочу, чтобы ты переоделась.

Твое сиреневое платье тебе идет куда лучше, чем эти джинсы.

— Ой, — она капризно надула губы. — Не хочу.

— Иди, не спорь.

— А ты не убежишь?

— Делать мне нечего?

— Как-как? — не поняла она.

— Не убегу.

— Ладно, тогда одну минуту…

Отта взяла из шкафа свое сиреневое платье и вышла в ванную. Звякнула защелка.

Зашумел душ.

Денис не стал терять время даром и сразу прошел к письменному столу. С той самой минуты, как Карл смылся, его не покидала надежда, что Отта вот-вот отключится и уснет, — но толстуха, как ни странно, держалась. Теперь надеяться времени не было. Надо действовать.

Он один за другим выдвигал ящики стола, торопливо изучая их содержимое. Обыскал одежду в шкафу. Затем принялся за чемоданы. Денис Петровский ощупывал пласты белья, как опытный гинеколог, который с закрытыми глазами может определить трехнедельную беременность по форме и упругости матки.

Но здесь не было ничего, если не считать коробочки из-под обувного крема с какой-то трухой — похоже, пылью марихуаны.

Душ в ванной продолжал шуметь, Отта баском напевала «Желтую подводную лодку».

Денис вздохнул с облегчением. Что ж, он и раньше почти не сомневался: эти выпивохидатчане — обычные законопослушные граждане, которые приехали сюда с единственной целью снять еще одну сентиментальную киношку о бедных, разнесчастных, но жутко талантливых русских. Конечно, Отта с Карлом могут с треском вылететь из страны за хранение наркотиков, — но надо учитывать и то, что каждая пятая домохозяйка в Копенгагене выкуривает перед сном сигаретку с легкой травой и для них это настолько же привычно и традиционно, как подсолнечные семечки для наших тиходонских теток.

— Я готова, — сказала Отта, появляясь на пороге ванной комнаты.

Датчанка была без очков. Она натянула свое вечернее сиреневое платье с блестками, и Денис поразился, насколько она похожа на тюлениху, которая только что выползла из воды и вся сверкает серебристыми холодными каплями.

— Здорово, — сказал Денис. — Тебе очень идет.

— Хватит заливать, Дени. Я и так прекрасно знаю, что похожа на беременную самку тюленя, — сказала Отта и нетвердым шагом направилась к магнитофону. — Морриконе хочешь?

— Ставь.

Заиграла мелодия из фильма «Профессионал». Денис почувствовал под рукой мелкие чешуйки блесток и мощь неохватного тела Отты. А еще — острый каблук на носке своей туфли. Танцевать Отта не умела.

В начале четвертого вернулся Карл — ни слова не говоря, не разуваясь и не раздеваясь, завалился на кровать и захрапел.

— Свинья, — сказала Отта. — Какой отвратный мужик. Но я его еще заставлю расшевелиться, вот увидишь.

Смотреть Денис не стал. Он предложил выпить по последней, после чего Отта наконец отключилась, и ему удалось уложить ее рядом с Карлом. Затем он прошел в туалет, помочился, снял крышку смывного бачка и заглянул внутрь, пошарил пальцами под ним и под трубами. Потом зашел в ванную, вымыл руки, проверил укромные места под раковиной и ванной, преодолевая брезгливость, осмотрел небрежно брошенные на пол трусы и лифчик. Они напоминали паруса средней яхты.

«Зоофилия, некрофилия, педофилия, геронтофилия… — неожиданно вспомнил он. — Интересно, есть болезненная тяга к женщинам гигантских размеров? Какая-нибудь макрофилия?» Среди многочисленных половых извращений такая форма ему не попадалась. Надо будет спросить у Франка…

Джинсы и желтая майка с абстрактным рисунком на груди криво висели на торчащем из кафеля блестящем крючке. Он тщательно проверил и их. Пусто. Теоретически Отта могла спрятать контейнер в естественные отверстия тела, но практически это исключено, ибо за вечер она неоднократно предлагала ему исследовать возможные тайники.

Еще раз вымыв руки, Денис вышел из ванной, стоя посередине номера, внимательно осмотрелся по сторонам, выключил магнитофон, погасил свет и осторожно защелкнул за собой дверь.

Изрядно наштукатуренная этажная услужливо выскочила из-за стола, вызвала лифт.

— Уже уходите? — любезная улыбка мало соответствовала обычно пренебрежительному выражению увядающего лица. Она не знала, кто такой Денис, но несомненно догадывалась. Потому что неоднократно проходила инструктажи на тему «Взаимоотношения советских граждан с туристами, прибывающими из-за рубежа» и понимает: обычный парень с улицы вряд ли смог бы беспрепятственно тусоваться с капиталистами несколько вечеров подряд. К тому же наверняка она и сама работает на Контору: если не на постоянной основе, то оказывает разовые услуги.

— Ухожу, — сказал Денис и чуть не добавил: «коллега».

Было бы забавно: сказать — и заглянуть в продувную физиономию. Сто процентов, что на ней отразится полное понимание. Но это нарушение конспирации. Одно дело догадываться, а совсем другое — получать подтверждение своим догадкам. Именно так учил Мамонт.

— На улице поосторожнее… Столько шпаны развелось, спасу нет! Пьяные, обкуренные, чего угодно утворить могут…

Чтобы подтвердить догадки дежурной по этажу, ему следовало с каменным лицом молча войти в лифт. Но Денис поступил как обычный парень с улицы: признательно улыбнулся и сунул рубль в оттопыренный карман халата.

— Знаю, спасибо.

Она оторопело замолчала. Сквозь толстый слой макияжа пробивалась напряженная работа мысли. Может, напрасно она стелется перед этим вахлаком? Наорать на него, пригрозить милицией — червонцем бы откупился как миленький… Двери лифта закрылись. Денис усмехнулся — ему нравилось изучать людей. А червонец он бы не дал этой мымре ни при каких обстоятельствах: в кармане оставался всего тридцатник — это на две недели жизни. Негусто. Правда, Мамонт обещал кое-что подбросить…

На улице темно, фонари не горели, лишь неоновая пропись «Кавказ» разбавляла мрак у подъезда жидким синеватым молоком.

Денис достал трубку, но передумал и сунул ее в карман. Все равно никто не видит.

Курение не доставляло ему удовольствия, трубка — элемент имиджа, не больше. Маня зеленым огоньком, прошелестело мимо такси. Троллейбусы уже не ходили. Или еще не ходили — смотря к чему привязываться: к вчерашнему вечеру или сегодняшнему утру.

Хорошо, что до дома всего шесть кварталов — пятнадцать минут хода.

…Мать не спала. Она сидела на кухне за столом, перебирала рис и слушала радио.

На звук хлопнувшей двери даже не обернулась — специально.

— Начало четвертого, ма, — сказал Денис. — А ну-ка баиньки.

Он включил бра в прихожей и разулся. В квартире пахло сигаретным дымом.

— Слышишь, мам?

По радио передавали «Люксембургский сад». Ночной ди-джей подпевал Дассену фальшивым уставшим голосом.

— Здесь сказали, что когда он заработал свой первый миллион, то бросил жену и сошелся с какой-то молодой шлюшкой. Это правда? — спросила мать.

— Кто — он?

— Дассен.

— Не знаю. Давай спать, ма. Я ведь просил: не надо меня стеречь. Я большой, у меня через три года первые залысины появятся.

— …Все наперебой твердили ему, что он должен отдохнуть хотя бы раз в жизни.

Тогда Дассен сел в самолет и полетел куда-то на острова. Как только самолет набрал высоту, он уснул — и больше не проснулся. Остановилось сердце. А мать его сидела в соседнем кресле, даже журнал не решалась раскрыть, все разбудить боялась. Представляешь?

— Хорошо, ма. Слава Богу, я не работаю на эстраде, правда? И наркотики не ем.

— Зато я их буду есть. Очень скоро. Для меня каждая такая ночь… Будто в забой спускаешься. Одно дело, когда человек умирает во сне, рядом с тобой, другое — когда сутки мечешься, разыскивая его, а потом идешь в морг на опознание.

— Надо было просто лечь и уснуть.

Мать будто не расслышала. Затарахтел холодильник, приемник стал работать с помехами.

— Тебе было два года, когда мы с отцом впервые увидели его по телевизору. Это было на Новый год, в ночной передаче. Ты не спал до четырех часов… да, точно, тогда тоже было четыре часа, ты капризничал, а отец просто из себя выходил — он всегда легко заводился, когда выпьет. Кто-то из гостей сказал тогда, что Дассен похож на Сережу Зубровича, инженера-энергетика из нашего отдела, который продал свою трехкомнатную квартиру в доме напротив «Интуриста», в самом центре. А потом спился. Никто тогда, двадцать лет назад, и предположить не мог, что все получится именно так, как оно получится. И с отцом, и с этим… Дассеном. И с тобой.

— Со мной еще ничего не случилось, ма, — сказал Денис.

Он взял полотенце и направился в душ. Мать выключила приемник, резко поднялась.

На ней был старый лиловый халат, такая стеганая ромбиками хламида, писк совковой моды конца семидесятых. Денис терпеть не мог этот халат, мать казалась в нем раза в два старше, почти старухой.

— Ты очень жесток со мной, — сказала она. Губы ее затряслись. Лирическая увертюра закончилась.

— Не правда, — сказал Денис. — Извини, я в самом деле старался прийти как можно раньше, но так получилось.

— Где ты шлялся?

— Гулял. С девушками.

— С проститутками, — уточнила мать.

— Только не надо, ма.

— Но и на это не похоже. Ты бы приходил в помаде, духах. И расслабленным, умиротворенным. А ты всегда напряжен и задумчив. Где ты бываешь? Скажи мне наконец правду!

Денис закрылся в ванной, повесил полотенце на вешалку, погромче включил воду и закрыл сток. Он знал, что мать стережет его за дверью, она еще только начала расходиться.

* * *

— Итак… Патрик Зюскинд. Очень хорошо. Расскажите же мне о Патрике Зюскинде, Курлов.

Лидия Николаевна поставила билет на ребро и постучала им по столу. Она смотрела на Сергея так, будто у него пенис на лбу вырос. Нет, она бы скорее сказала:

«фаллос», с долгим протяжным "л" и круглым "о" — потому что на первом курсе Лидия Николаевна преподавала у них историю античной литературы, это ее конек.

Сафо, Анакреон, Аристофан, лиры, кифары, тенистые рощи Лесбоса.

— Зюскинд Патрик, — медленно произнес Сергей, — родился в бедной еврейской семье. Он написал «Контрабас».

Разбитые губы болели, каждое слово давалось с трудом. По разработанной Агеевым легенде он героически вступил в схватку с грабителями. Имелась и соответствующая справка.

— Прекрасно, Курлов. В бедной, как вы говорите, еврейской семье…

Продолжайте…

Лидия Николаевна любила истоптать безответного «простого» студента, но избегала ссориться с «детьми» — себе дороже. А Курлов явно не относился к «простым». Ему удалось поспать пять часов, но сон облегчения не принес. Хотелось холодного пива и пенталгина.

В билете было написано: «Творчество П. Зюскинда». О том, что его звали Патриком, Сергей узнал только что от самой Лидии Николаевны. Про «Контрабас» он слышал краем уха, его немцы ставили в университетском театрестудии, там играл полный рыжий хлопец, за спектакль он выпивал упаковку баночного пива — так по сценарию было. Все. Ничего больше про Зюскинда Сергей не знал и знать не хотел. Разве что только…

— Зюскинд очень любил пиво, — сказал Сергей.

И в упор посмотрел на Лидию Николаевну — впервые за это утро. Лидия Николаевна снова хотела что-то съязвить, но слова застряли у нее в горле. Левый глаз Курлова был красным, как редис, он почти скрывался под опухшим веком. Глаз загнанного зверя.

— Когда Зюскинд садился писать, он ставил на стол семисвечник, а рядом — большой бокал с пивом. Он был жгучий брюнет, — негромко, почти шепотом сымпровизировал Сергей.

Лидия Николаевна поняла.

— А Джон Апдайк? — так же негромко спросила она, выбирая из синей стопки его зачетную книжку.

— Апдайк был седой, — Сергей улыбнулся. Кожа на губах затрещала.

По движению полной руки Лидии Николаевны он без труда угадал: "зачт. ".

— Если бы это был допрос, а Зюскинд с Апдайком были вашими товарищами — я бы вас зауважала, Курлов, — сказала Лидия Николаевна, вручая Сергею зачетку.

— Спасибо, — сухо произнес Сергей и вышел из аудитории.

Шутка не показалась ему удачной. Может, эта мымра уже что-то знает? Может, все уже знают?

За дверью на него набросились Салманова, Щенько и Пшеничник — три такие здоровенные дурищи, невыспавшиеся, трясущиеся, как первокурсницы. Облепили, повисли: «Ну, как, Курлов, — сдал?.. Ой, да ты че?! Какой билет?.. А Лидия — она на нервах, да?»

На его разбитую рожу внимания не обращали, как будто это было в порядке вещей.

Сергей промычал что-то, стряхнул с себя цепкие девичьи руки и прошелся взад-вперед по коридору.

— Родика никто не видел? Он приходил?

Родика не было. На лестничной площадке сидела Светка Бернадская, подложив под обтянутый белыми джинсами зад стопку конспектов. Она курила тонкую сигаретку и смотрела в потолок.

— Родика Байдака видела? — спросил Сергей.

Светка неторопливо навела на него свои голубые прожекторы, уронила хоботок пепла между маленькими кожаными туфлями. И улыбнулась:

— Нет.

— Он в общагу вчера не заходил?

Про общагу можно было и не спрашивать, Светка Бернадская там не появляется — не ее ареал обитания; всю сессию, от первого до последнего звонка, она сидит в библиотеке, грызет гранит. Всерьез грызет, без всяких. Хотя и не говорит об этом никому, даже под пыткой не признается. Это для нее характерно, в этом вся Бернадская. Зато потом, когда Пшеничники и Салмановы мечут в коридорах икру, лихорадочно запихивают в лифчики шпаргалки и хватаются за голову: «Ой, девочки, забыла, в каком году у жены Фицджеральда был выкидыш?» — Светка демонстрирует полную безмятежность.

— Я вчера с подругой весь вечер пила кофе в «Космосе», — сказала она, растягивая слова.

Врет, конечно. Мамина дочка. Хочет впечатление произвести.

— Там аппарат три месяца уже как сломался, — буркнул Сергей и стал спускаться по лестнице. В другой бы раз он промолчал — обычные бабьи хитрости, что с нее возьмешь! — но сегодня настроение было не то.

— Эй, а Цигулева где? — крикнула Светка сверху. — У нее моя подшивка «Вог», она обещала принести!..

Голос у нее вдруг стал обиженным, почти злым. Не так давно, еще до осенней сессии, они со Светкой многими считались парой. Светка-энд-Сергей, Svetka'n'Sergey, устойчивое словосочетание. А потом все. Потом появилась Цигулева.

Сергей сделал вид, что не расслышал.

…Этажом ниже — мужской туалет, курилка. В распахнутом настежь окне торчали Зеньков и Чумаченко. За закрытой дверцей кабинки деловито шуршала бумага.

— Смотри, Серый, баба на втором этаже пол моет, в одних трусах, у нее сосок с полмизинца, мы тут чуть не это… — Чума показал свой кривой мозолистый мизинец, потом ткнул пальцем в окно в доме напротив.

— Я Родика ищу, — сказал Сергей. — Он еще не сдавался?

— Не-а… На кого это ты похож? А… вспомнил: мне дядька комикс привез, там мужик — оборотень. Так у него такая рожа была, когда он в волчину превращался.

Что это за бульдозер на тебя наехал, Серый?

— Отцепись. Упал, не видишь? Порезался во время бритья. Иди в жопу, короче.

Блин… И куда он запропастился?

Сергей врезал ногой по дверце кабинки.

— Эй, на борту — ты не Байдак случайно?

Щелкнула задвижка, дверца медленно отъехала в сторону. Верхом на унитазе сидел Коля Лукашко с раскрытым конспектом в руках.

— В телестудии твой Байдак. Квасит с Ашотом. И вали отсюда, хватит шуметь!

Курлов с силой захлопнул дверцу.

* * *

Под учебную телестудию отвели огромный, обшитый орешником и пенопластом кабинет на первом этаже. Здесь стояли три передвижные телекамеры, похожие на гиперболоиды инженера Гарина, стальная рощица софитов, монтажная установка, четыре монитора, шестнадцатиканальный микшерский пульт «Алесис» и мягкий уголок из черной кожи. Говорили, это Бутевич расстарался — бывший декан, завзятый партиец, любитель крымских вин и быстрой езды.

Смотрелась студия здорово, все так говорили. Образцовая студия. Из трех камер работала только одна, мониторы были на лампах-компактронах, которые перестали выпускать еще на заре перестройки, и когда очередная лампа перегорала, приходилось вручную менять электрод — если, конечно, было кому. Шикарный «Алесис» давно был пропит, проеден и протрахан, а на его месте стоял обычный советский «Лель», с которого сняли ручки и клавиши и переоборудовали в обеденный стол — поскольку ни на что другое он не годился. Находчивый Ашот Меликян, помощник декана, прилепил сюда фирменный логотип, срезанный с коробки от «Алесиса», а заодно и его инвентарный номер.

Исправно работал только мягкий уголок. Вернее — диван. Огромный и упругий, как батут, добротный бидермайерский диван, который уже сам по себе являлся сексаттракционом. Вверх-вниз, вверх-вниз, еще выше, еще, широкая устойчивая амплитуда, стыковка-расстыковка, салют, победа. А если под хорошую выпивку и закуску, если включить единственную рабочую камеру и вывести изображение на большой монитор — ну… нет слов. Это надо пережить.

Сергей постучался.

— Алло, есть кто живой?

Днем здесь иногда торчат первокурсники, пытаются лепить передачки, снимают интервью друг с другом, а потом дружно катаются со смеху. Но у первокурсников еще не выработалась привычка запирать за собой дверь. А сейчас дверь была заперта.

— Открывай, — Сергей ударил костяшками пальцев по косяку.

— Кто такой? — негромко спросили из-за двери.

— Мне Байдак нужен.

— Это ты. Серый?.. С-час.

Щелкнул замок, дерматин зашуршал по цементному полу. На пороге окосело улыбался Ашот Меликян, его строгая понтовая сорочка в узкую полоску была расстегнута, по волосатой груди стекал пот.

— Твою мать, — затарахтел Ашот, запирая за Сергеем дверь. — Кто стучится в дверь моя? Я говорю: Мишель Пфайфер, спорном? Родион говорит: ни фига, это Крутой Уокер. Спорнули на четыре порошка, открываю — а там Курлов, греб его мать, вот с такой рожей. Ты нам каждому по два порошка ставишь, Серый, мы на тебя спорнули, ты не оправдал, сам понимаешь… И кто тебе хлебальник своротил, а?

Байдак был здесь. Худой, дерганый, как на пружинках. Большой остренький нос, светло-светло-голубые глаза. Очень светлые, голубизны, бывает, и не видно. Он кивнул Сергею, вытер красное пористое лицо бейсболкой. Приподнялся с дивана, вытащил из-за черной кожаной спинки початую бутылку бренди и поставил на пульт.

— Здоров, — сказал Сергей.

— Хайль! — вскинул прямую руку Байдак.

«Довыеживался, — раздраженно подумал Сергей. — И еще продолжает! Хотя он пока ничего не знает…»

— Примешь?..

Родька показал глазами на бутылку.

— Жарко.

— Неполную.

— У меня дело, — сказал Сергей.

— Да пошел ты, — сказал Ашот.

— Ашот прав, хоть он и контуженый, — кивнул Байдак. — Делу — время. Всему свое время.

Сергей сел рядом. Диван под ягодицами послушно прогнулся, а потом чуть подбросил его вверх, снова прогнулся и снова подбросил. Как будто приглашал поиграться.

— Сдал? — спросил Сергей, принимая наполовину наполненный стакан.

— Арийцы не сдаются, — широко улыбнулся Байдак.

— Кончал бы ты с этой херней…

— А чего? — продолжал улыбаться Родька. Но улыбка застыла и превратилась в оскал — так бывало всегда, когда кто-то ему возражал, не слушал или другим образом проявлял непочтение.

— Ничего… Лидия зуб на тебя точит.

— Ее сраная точилка… Она давно сломалась, Серый. Вот так. А теперь пьем. Чтоб все — и у всех.

Выпили. Ашот достал из-за спинки дивана литровую банку со свежей вишней-скороспелкой. Прежде чем взять самому, он протянул банку Байдаку.

Ашоту тридцать лет, он помощник декана, трижды женат, у него двое детей. А Родику только двадцать два. Зато его папаша работает начальником квартирного бюро в горисполкоме; в условиях Тиходонска, как и любого крупного российского города, это все равно что работать на раздаче воды в пустыне. Дело даже не в самих квартирах — дело в великом множестве больших и малых людей, которые считают себя обязанными Байдаку-старшему. Они и в самом деле обязаны. Вот ректор университета Петренко, например, чья дочь недавно встала на расширение, имея семью в количестве трех человек и двухкомнатную квартиру площадью тридцать шесть метров. Тесновато, конечно. Но норма для постановки на квартучет — четыре метра на человека, как в могиле. И в каждом районе стоят в очереди десять-двенадцать тысяч таких бедолаг.

Но Байдак-папа пошел профессору Петренко навстречу, выделил дочурку из безликой серой массы, она торжественно сдала свои две комнаты в пользу города, а взамен получила три — пятьдесят «квадратов», в старом фонде. Хорош старый фонд — сталинский дом напротив памятника Ленину, где «Гастроном»! Самый центр, высоченные потолки, ни одной трещинки, еще сто лет простоит! А по бумагам выходит вроде бы все законно. В то же самое время Родька написал сочинение на «двойку», да и устные сдал на «тройки» и при конкурсе четыре абитуриента на место успешно поступил на первый курс. Так все и решается.

Потому Родион Байдак совершенно спокоен. Взять, к примеру, того же Петренко — и преподавателя зарубежной литературы доцента Лидию Николаевну Певзнер, чью кафедру в июне — июле ждет плановое сокращение. Лидии Николаевне пятьдесят шесть, у нее артрит, тахикардия и острый хронический идеализм. Если ее турнут с работы, вряд ли она сможет открыть кооператив или хотя бы устроиться на курсы бухгалтеров.

«Сердце, сердце! Грозным строем встали беды пред тобой. Ободрись и встреть их грудью, и ударим на врагов!..» Весь этот древнегреческий пыл, весь этот темперамент — херня и говно, Лидия Николаевна только в теории знает, что это такое. Она загнется через год после увольнения, точно. Пойдет стеклотару собирать в Кировском сквере, будет предлагать выпивохам пластмассовые стаканчики. И презервативы… Нет-нет, конечно, Лидия не захочет увольняться.

Нет. Она мысленно заставит злостного прогульщика Родика выпить чашу с ядовитой цикутой, после чего поставит ему жирный «зачт». Возможно, процитирует вслух что-нибудь саркастическое из Архилоха, сверкнет глазами, тонко улыбнется. Никто ничего, конечно, не поймет — и никто не обидится.

— …Что? — переспросил Сергей.

— Ашот говорит, у Цигулихи на большой губе кольцо золотое, — смеялся Родик. Он несколько раз значительно подмигнул Сергею.

— А чего смеешься? Чего мигаешь, глупый? — кипятился Ашот. — У меня лобок до сих пор в синяках, говорю тебе! Показать?

Он быстро спустил брюки и трусы, словно боясь, что скажут: да пошел ты, не надо.

— Смотри, глупый ты человек!

Там было черно от шерсти. Если бы даже кожа у Ашота была ультрамариновой в желтую полоску — все равно не разглядеть за волосами. Родик взял банку с вишней и опрокинул ее в трусы Ашоту. Ашот инстинктивно захлопнул трусы, на ткани проступили пунцовые пятна, ягоды с мягким стуком посыпались из брючин на пол.

— Ты почему это делаешь, а?

Родик катался по дивану. Короткие, соломенного цвета волосы растрепались, бесцветные глаза выкатились из орбит и налились слезами.

У Ашота глаза как маслины, сейчас они потускнели, будто долго лежали на тарелке и рассол совершенно высох, он шумно задышал и собрал пальцы рук щепотью, покачивая ими при каждом слове.

— Разве я тебя обижал, Родион? Не-ет. Разве я тебе давал повод так поступать?

Нет! Разве ты меня больше не уважаешь? — горестно причитал он.

Байдак перестал смеяться и протянул ему стакан.

— Пей. Я не хотел.

Ашот выпил, снял трусы, стал выковыривать оттуда ягоды. Несколько вишен он бросил в рот.

— Я чистый, — сказал он гордо. — От меня никогда плохо не пахнет.

И показал на свой член. Сергей подумал, что не будет пить из одного стакана с Ашотом.

А через минуту все-таки выпил — потому что ему позарез нужно поговорить с Родиком; а если с Родиком не пить, то и разговаривать не о чем. И сидеть с ним в одной комнате тоже необязательно. На свет из-за спинки дивана появилась еще одна бутылка.

— У меня проблемы, Родик, — повторил Сергей после третьей.

— Я понял, — сказал тот серьезно. И тут же налил четвертую. В дверь постучались.

Ашот оделся и пошел спросить, кто там; споткнулся на вишне, чуть не упал. За дверью была Салманова, она сдавала зарубежку по высокой протекции Ашота, а Лидия Николаевна ее хладнокровно зарубила. Салманова плакала и возмущалась. Ей подали полный стакан.

— Ты дура, — сказал Ашот. — Тебе было ясно сказано: четвертый билет, уголок два раза проколот иголкой. Где были твои глаза, Салманова?

— Четвертый взяли до меня! — пискнула Салманова. — Какая-то зараза схватила!.. Я как идиотка всю ночь читала этого припыленного Зюскинда, его «Контрабас» — до сих пор во рту гадко, а кто-то — раз! И получил зачет за мой счет!

Сергей выпил еще стакан, взял сигарету, прикурил. Выходило, что это он зараза и он получил зачет за счет несчастной Салмановой. Значит, и перед ней он виноват.

В пустом желудке заурчало, в голове разгонялась звонкая безудержная карусель.

Ашот кормил Салманову с рук раздавленными вишнями, которые минуту назад достал из своих трусов.

— Вот, кушай, Салманова, — ворковал он, — и не бери в голову. Все будет нормально.

— Она меня обозвала при всех куриными мозгами — Лидия, представляешь?

— Послезавтра у нее вторая группа, пойдешь и сдашь вместе с ними. И все дела.

Они зашептались о чем-то. Родик Байдак поднялся, включил единственную рабочую камеру, навел ее на лицо Салмановой. Большой монитор ожил. Жующий рот крупным планом, маленькие прозрачные усики над верхней губой, пятно сока в уголке.

Салманова высунула свернутый трубочкой красный язык; он был похож на собачий член, под ним виднелись синие прожилки и тонкая вертикальная перепонка.

— Родь, у меня проблемы, слышь? — повторил Сергей в двадцатый раз.

— Да, Серый, — спокойно ответил Байдак и кивнул на монитор. — На спор: догадаешься по губам, о чем они договариваются?

Догадаться было нетрудно. Сергей с Родиком выпили еще по полному стакану и вышли на улицу, оставив Ашота и Салманову готовиться к послезавтрашнему зачету по зарубежной литературе.

* * *

В тенистом дворе университета, через высокую арку — парковка. По какой-то непонятной и совершенно логически непостижимой закономерности класс машин находился в обратно пропорциональной зависимости от социального положения их владельцев. У профессоров вообще не было личного транспорта, несколько потрепанных «единиц», «шестерок» и «троек» принадлежали доцентуре, хозяином разукрашенной двадцать четвертой «Волги» являлся Ашот. На «восьмерках», «девятках» и даже престижнейших «девяносто девятых» катались студенты. Имелись тут несколько видавших виды иномарок: два «Пассат-универсала», убитый «БМВ» — «тройка», «двухсотый» «мере» с проржавевшим кузовом.

И ярким пятном настоящего заграничного великолепия выделялась красавица «Ланча-тема» цвета вишни-скороспелки. Родику пригнали ее из Италии, прямо с завода, весь капот и багажник были в беловатой консервирующей смазке — будто только-только с конвейера. Двадцать две тысячи долларов. Отец Родика, Дмитрий Павлович, чуть инфаркт не получил, неделю шипел: как смел так засвечиваться, сукин сын?! Потом еще неделю не разговаривал. Но времена уже наступали вольготные, безответные, и однажды утречком сам Байдак-старший уселся за руль иностранной красавицы и поехал на работу — рисануться перед сослуживцами.

Сергей тоже считался на курсе блатным: его отец раньше возглавлял одну из госснабовских оптовых баз и уверенно распределял дефицит. Конечно, меховые шапки, дубленки и авторезина — это не квартиры, но все же возможности у него имелись немалые. Правда, пару лет назад случились большие неприятности, и папахен чуть не загремел на скамью подсудимых, но обошлось: даже из номенклатурной обоймы не выпал и пересел в кресло начальника горкоммунхоза.

Связи у него остались, да и деньги еще водились. Хотя вишневой «Ланчи» у Сергея не было, он ездил на обычной «пятерке», но ведь далеко не каждый студяга имеет свои колеса. Правда, тачка старенькая, механик сказал, что ходовую до наступления зимы надо будет обязательно поменять.

Когда Родька пиликнул дистанционным пультом и замки «Ланчи» четко отщелкнулись, Серега испытал легкий укол зависти. Тут игрушка из каталога, сто шестьдесят лошадиных сил, кожаный салон, мощная стереосистема, кондиционер, а где-то там, во временном металлическом гараже — сраненький «ВАЗ — 2105» с размудоханной ходовой частью. Несправедливо.

— Я не хотел никому рассказывать… — бормотал Сергей, глядя на мигающий цифрами дисплей бортового компьютера. — Это в самом деле… большая проблема. Я прямо… до сих пор не могу прочухаться, хожу и думаю как на автопилоте. Пойду поссать — и забываю, зачем шел. Понимаешь меня, Родь?

— Конечно, — доброжелательно ответил Родик.

Они сидели в его машине, пили пиво. За открытым окном — косые штрихи дождя.

Откуда взялось пиво, Сергей не помнил, и как пошел дождь — не помнил тоже. Его развезло, карусель раскрутилась на всю катушку, вот-вот мозги пропеллером воспарят над черепной коробкой. Бессонная ночь дает о себе знать. Ночка…

— Папашка утром говорит: убил, что ли, кого? Нет, говорю. Он: значит, тебя убивали? Нет, говорю. Может, помочь надо, позвонить куда? Спасибо, говорю, не надо…

— У тебя папашка молоток, — сказал Родик.

— Да, да, — пьяно закивал Сергей. На отца ему грех было жаловаться. — Только я ему ни хрена не сказал… не смог…

— Стыдно? — вкрадчиво спросил Байдак. И высоким, не своим голосом торжественно произнес:

— Дети мои, я освобождаю вас от такой химеры, как совесть. Зиг хайль! — торжествующе рассмеялся и добавил уже обычным тоном:

— Классно! «От такой химеры, как совесть…» Правда классно?

В мозгу Курлова кто-то перевел стрелки.

— Родь, ну зачем тебе это? — страстно зашептал он, уверенный, что сейчас убедит приятеля и одна проблема разрешится сама собой. — Зачем эти игры в фашистов? Мы же с ними воевали… Они моего деда убили и старшего брата отца искалечили…

— Плевать мне, кто с кем воевал, — равнодушно сказал тот и действительно плюнул в приоткрытое окно. — Зато эти спекулянты нас больше боятся. Петька пришел на «плешку» в черной форме, сапогах, так все сразу бабки отстегнули. Даже те, кто раньше хвостом крутил!

Стрелка со щелчком перескочила обратно, Сергей потряс головой.

— Вон Бернадская пошла в белых штанах, — Родик показал на ветровое стекло и тронул кнопку сигнала. — Хорошая жопа. Ашот говорил, всю абитуру у него на коленях просидела, он до сих пор ее волосы у себя в трусах находит.

— Дурак твой Ашот, — Сергей сплюнул под ноги. — Бернадская знала программу лучше наших преподов, сто лет ей колени его не усрались.

«Стоп, — тут же подумал он. — При чем здесь Бернадская? При чем Ашот? О чем мы говорили только что?..» Мысли срывались с карусели, разлетались в стороны, будто дерьмо из разбрасывателя удобрений; на смену им прибывали другие, новые, еще чернее, еще поганей прежних. Снова разлетались. Снова прибывали.

— Да, — сказал Сергей, наклоняя голову и сбоку неуверенно поглядывая на собеседника. — У меня проблема… я тебе рассказывал уже, да?

— Ну, почти, — доброжелательно кивнул Родик. — Я просто в шоке, Серый. Так чем там у вас все закончилось? Зачем ты вообще влез в эту махаловку? Ты же не мент?

Или мент?

— Да я не про то…

Сергей громко икнул. Вспомнил что-то, сжал зубы. И вдруг рассмеялся громким придурковатым смехом.

— Меня отпидорасили, Родь. А?.. От-пи-до-ра-си-ли. Да… можно сказать и так.

Он понял, что ни слова больше об этом деле не скажет. Никому.

* * *

На семинаре по уголовному праву Денис выручил всю группу. Из двадцати семи человек на третью пару остались пятнадцать, причем все клялись, что не открывали даже учебник. И зубрила Бородаевский клялся, хотя он, конечно, врал. От тотального разгрома группу могло спасти только одно: надо было «завести» Франка.

И Денис взялся это сделать.

— Мало того что истинную направленность умысла практически невозможно установить, она толкуется ограничительно и тогда, когда результаты преступных действий налицо! — с жаром говорил он, не заглядывая в конспект. — Гражданин А, ударил гражданина Б, ножом в бедро, попал в артерию, и потерпевший умер от кровопотери. Что вменяется причинителю вреда? Неосторожное убийство?

— Конечно, — настороженно кивнул Франк, барабаня суставчатыми пальцами по столу.

— Он же не предвидел возможность наступления смерти, хотя мог и должен был это предвидеть…

Франк — сокращение от Франкенштейн. Такую кличку профессор Реверсов получил за туго обтянутое кожей скуластое лицо с огромным ртом, лысый шишковатый череп и привычку вытаращивать и без того изрядно выкаченные глаза, когда ему хотелось подчеркнуть важность произносимого и привлечь внимание слушателей. На лекциях он частенько отвлекался, сбиваясь на «случаи из жизни» и забавные байки, но на семинарах свирепствовал, требовал конкретных и полных ответов, щедро рассыпая «неуды», которые впоследствии роковым образом сказывались на результатах сессии.

По уголовному праву задолжников было больше всего.

— В этом и заключается ошибка традиционного подхода! — обличительным тоном проговорил Денис. — Когда человек тычет в другого ножом, он должен предвидеть вероятность наступления любых последствий и отвечать за конечный результат! В данном случае — за умышленное убийство!

Суставчатые пальцы быстрее забарабанили по дереву. Мышление у Франка отличалось парадоксальностью, а поступки — непредсказуемостью, он очень ценил оригинальность и самостоятельность ответов, хотя понимал эти качества весьма своеобразно. Рассказывали, что однажды на экзамене он загнал студента в угол вопросом: «Что такое проституция?» Тот безнадежно задумался и, предчувствуя неизбежность провала, брякнул:

— Не знаю… Но был случай…

Зависшая над ведомостью ручка остановилась.

— В ресторане женщина залезла на стол и стала кричать: «Да, я проститутка, но меня голыми руками не возьмешь!» Сам видел…

Франк рассмеялся и поставил долгожданный «уд».

Другая легенда повествовала, как Реверсов безуспешно выпытывал у одного азербайджанца, что является объектом преступного посягательства при изнасиловании. Тот потел, краснел, затравленно оглядывался на товарищей, подбирал слова и наконец вместо нейтрального «половая свобода» сдавленно прохрипел:

— Ну эта… лохматая…

Аудитория взорвалась гомерическим смехом, Франк повалился на стол и чуть не умер от хохота, но когда успокоился, пришел в ярость и с криком: «Сам ты „лохматая“!» — выгнал опозорившегося ученика.

Слабым местом Франкенштейна было то, что он легко вовлекался в дискуссию, а «заведясь», превращал семинар в лекцию и мог проговорить все отведенное время, забыв про необходимость опроса. Но «завести» профессора мог только подготовленный и эрудированный студент.

Денису это удалось. Опираясь на несуразные примеры из судебной практики, он раскритиковал общепринятую теорию субъективного вменения и довольно убедительно высказался в пользу определения вины по объективным последствиям преступления. В любом учебнике можно прочесть, что такой подход распространен в не правильных капиталистических государствах и для социалистической законности совершенно неприемлем.

— Традиционная теория снимает с виновного ответственность за отклонения в цепочке причинно-следственных связей, — торжествующе заканчивал Денис свою речь.

Он предчувствовал триумф, как матадор, правильно вогнавший шпагу в загривок еще стоящего как ни в чем не бывало, но уже убитого быка.

— Но тогда риск наступления неблагоприятных последствий полностью возлагается на жертву! Разве это отвечает принципу справедливости? Разве способствует борьбе с преступностью?

Франк вытаращил глаза.

— Хорошо. Да. Хорошо, что вы нестандартно мыслите. Но нестандартно — не всегда означает правильно. Да. Вы обосновываете очень опасную концепцию объективного вменения, которая может привести к необоснованным репрессиям! Ведь что есть ответственность без вины?

Бык тяжело рухнул на колени и медленно повалился на бок. Денис незаметно отсалютовал восторженно замершей аудитории. Он выполнил свою задачу. Франк «завелся» и проговорил оставшиеся семьдесят минут, как раз до завершающего учебный день звонка.

Вываливаясь в весело гомонящей толпе на улицу, Денис получил стандартный набор почестей победителя: его признательно хлопали по плечу, дружески жали руку, Ниночка Бобылева чмокнула в щеку, а Славка Ефимов вызвался даже немедленно угостить пивом. Но время поджимало.

На улице было пасмурно. К стоянке автомобилей, пошатываясь, подходили двое изрядно поддатых парней с журфака. Одного, с разбитым лицом, Денис хорошо знал — тот ухаживал за Антониной и всегда смотрел на него, как на классового врага.

Звали его Сергей. Здоровый амбал, кто же это сумел так его разукрасить? Второй и с целой физиономией имел вид блатной босоты — дерганые движения, вызывающе-развязные манеры, хищный острый нос и презрительно прищуренные бесцветные глазки. Хорошие кадры получит через несколько лет отечественная журналистика! Оба наверняка неграмотные босяки, если и умеют писать, то только на заборах… Живописная парочка вплотную приблизилась к шикарной иномарке.

Неужели средь бела дня начнут курочить? По пьянке чего не сделаешь! Но вместо звона стекла нежно пиликнул электронный замок, и будущие журналисты завалились в мягкий салон. О времена, о нравы!

— Так ты идешь пить пиво? — спросил Ефимов.

— Некогда. Давай в другой раз!

Денис быстро пошел к трамвайной остановке, за ним увязался Бородаевский.

Странный и скользкий тип. Тетрадки и учебники он почему-то носил в газетном свертке, никогда не смотрел в глаза собеседнику и уклонялся от всех неофициальных мероприятий группы. Из-за этого в последнее время его уже и не приглашали.

— Значит, ты учил, — утвердительно, с долей обличительной интонации в голосе не то спросил, не то констатировал он. — А где ты все это прочитал? В учебнике такого нет…

— На учебнике далеко не уедешь. Думать надо. Анализ и синтез плюс собственные мысли… У тебя есть собственные мысли?

Денис втиснулся в отходящий трамвай и помахал рукой неуклюжему парню с бабьей фигурой и дурацким газетным пакетом под мышкой. Лицо у Бородаевского было унылым: собственных мыслей у него не было и он остро завидовал чужим успехам. А Денис уже забыл про свой триумф и думал о предстоящей работе.

Через пятнадцать минут он был на набережной, у восьмого причала. Громко играла бравурная музыка, белый прогулочный катер готовился к отплытию, а ожидающий у кассы длинный и сутулый Витька Осипов проявлял явные признаки беспокойства.

— Где ты ходишь, опоздаем! — ему нравилось изображать командира, но из-за излишней суетливости эта роль ему плохо удавалась.

— Я же не прогуливаю семинары, как некоторые, — гордо ответил Денис. — Билеты взял?

Они покупали билеты в кассе, как обычные граждане, правда, потом Мамонт возмещал расходы.

Осипов кивнул.

— Пошли быстрее!

— Подожди. Их привезли?

— Конечно! Что я, по-твоему, совсем идиот? Чего бы я спешил?

— Может, просто соскучился по водным прогулкам…

— Прям-таки! Наташка и так косо смотрит на мои отлучки. Один раз на кружок, другой — на дружину, сейчас — в райотдел на стажировку… А потом что придумать?

Витька полгода назад женился и сразу попал под каблук к молодой супруге.

Характер у него был мягкий, и скорей всего страх перед женой окажется сильней требований Мамонта о строгой конспирации — рано или поздно он под большим секретом расскажет ей все.

— Надо будет — я тебе сто историй придумаю… Побежали!

Тарахтенье движка напоминало работающий на холостых оборотах трактор. Они последними поднялись на борт — это плохо: привлекает излишнее внимание, но «прокол» не слишком серьезен… Надо будет загладить его полной естественностью поведения. Денис испытывал тревожное возбуждение — как всегда в начале операции.

Непривычно опрятные матросы сбросили сходни, отдали концы, тарахтенье усилилось, и гранит набережной ушел в сторону. Катер вмещает сто пятьдесят человек, но сейчас он заполнен едва на треть. Будний день, шесть часов вечера, народ после работы разбредается по домам. В основном здесь гости Тиходонска, которым нечего делать, кроме как осматривать живописные окрестности с середины реки. Да группа французов — двадцать пять человек, прибывших по программе культурного обмена.

Иностранцы. На профессиональном сленге — иноки. «Пойду к скуфье смиренным иноком»… Нет, это из другой оперы. Толкутся на корме, громко разговаривают, смеются… Двое рассматривают в бинокли проплывающие мимо берега, один расхаживает с фотоаппаратом, выбирая нужный кадр. Аппарат огромный, дорогой, с мощным телевиком. Впрочем, запрещенных к съемке объектов на маршруте нет…

— Пошли к ним, — шепчет Осипов. Суетится, как всегда.

— Не сразу, — стараясь не выдать раздражения и сохранить нейтральное выражение лица, отвечает Денис. Не торопясь, он извлекает трубку и медленно набивает ее дорогим «капитанским» табаком из замшевого кисета.

— Чего ждать? — шипит Витька. — Время-то идет!

— Прибежали как ошпаренные и сразу к ним? Ты хоть думай немного! — Денис делано улыбнулся и принялся раскуривать трубку. — Давай пока с нашими девочками познакомимся…

Девочек было трое, молодые, но не очень чтобы красивые. И знакомиться они не захотели.

— Валите отсюда, ребята, мы не по этому делу, — равнодушно сказала шатенка с короткой косичкой и расставленными, как у зайца, зубами.

— Какому такому делу? — вроде бы обиделся Денис. — Никаких дел у нас и нету…

Переболтать да пива выпить…

— Мы не пьем пиво, — снова за всех ответила девушка. — Отваливайте.

— Ну и ладно! Пойдем, Витек… — Осипов как деревянный следует за ним. Он заторможен и напряжен, видно, размышляет, что будет, если его увидит кто-то из знакомых и расскажет Наташке.

Со стороны все выглядит естественно. Потерпев неудачу, два молодых плейбоя вальяжно движутся в кормовую часть, не подозревая, естественно, кто там находится. Но, услышав иностранную речь, они приятно удивлены.

— Смотри, Витек, иностранцы! — громко умиляется Денис. Умиляется, конечно, не для Витька, а для иноков. Практически все в группе говорят по-русски. И все знают, что хотя «железный занавес» пал, для периферийного городка живые иностранцы — немалая редкость.

— Здравствуйте! — с легким акцентом здоровается с ними симпатичная женщина лет тридцати и улыбается. На ней свободного покроя платье и красивые босоножки.

— О! Вы понимаете по-русски? — еще больше удивляется Денис. — Здорово!

Он разыгрывает роль не очень далекого, но добродушного парня — подходящей мишени для любых происков посланцев империализма. Женщина продолжает улыбаться.

— Конечно. Мы должны знать язык своих друзей.

У нее прическа «каре», милая улыбка, короткий узкий нос и ясные серые глаза.

Сквозь ремешки босоножек выглядывают ухоженные нежные пальчики с неброским перламутровым педикюром. И густые черные волосы лежат один к одному, отблескивая, как воронье крыло, — видно, она моет голову по несколько раз в день. От женщины исходит волна притягательности и обаяния. Если бы она просила показать шрам от аппендицита, Денис не стал бы упрямиться.

— Слышишь, Витек, это наши друзья! — окончательно заходится в восторге Денис.

— Мир, дружба! — почему-то с акцентом говорит Осипов и, тряся сцепленными ладонями перед грудью, ненатурально скалится.

Контакт состоялся. Женщину звали Мадлен, она из Лиона, работает в музее.

Основная часть группы из Парижа. В Тиходонске им нравится, послезавтра они улетают в Москву, а оттуда возвращаются домой.

— Витек, сбегай за шампанским! — командует Денис и принимается раскуривать трубку. Закрепить контакт никогда не вредно, но сейчас не Холмсу, а ему лично хочется сделать Мадлен что-то приятное.

Осипов приносит бутылку «Тиходонского» и три картонных стаканчика. Стаканчиков надо было взять больше — группа иноков заинтересованно следит за развитием событий, и по законам гостеприимства пригласить к выпивке следует всех желающих.

Хоть по три капли на нос, неважно, тут главное жест! Они-то уж попили у себя настоящего шампанского, «Тиходонским» их не удивишь, но совместное распитие сближает и способствует…

Денис вручает Мадлен стаканчик с таким видом, будто это хрустальный бокал. Они встречаются глазами, и Денис явственно читает в них интерес. Он ощущает всплеск настроения, будто получил инъекцию веселящего препарата.

— Господа, присоединяйтесь! — широким жестом Денис протягивает оставшиеся стаканчики в сторону группы, совершенно не представляя, как станет выкручиваться, если интерес к предложению проявят больше, чем двое.

Но французы вежливо улыбаются и делают отрицательные жесты. Худенькая женщина с короткой стрижкой хлопает ладонями по открытым плечам и что-то говорит по-французски.

— Холодно пить шампанское, — переводит Мадлен и лукаво улыбается. — А я не боюсь холода…

В ее тоне Денису слышатся многозначительные обещающие нотки. Его бросает в жар.

У него дрожат руки. Тиходонское шампанское пенится, выплескивается на дощатую палубу. Мадлен звонко смеется.

— За вас, наших гостей! — торжественно провозглашает Денис. В одной руке он держит стаканчик, в другой трубку. Это неудобно и кажется, будто выглядит он совершенно по-дурацки. — Нам очень приятно, что вы прибыли в наши замечательные края, надеемся, что это не последний раз. За вас, Мадлен!

Он залпом выпивает свою порцию. Шипучая сладкая жидкость попадает в пустой желудок, вызывая тошнотный спазм. Сейчас бы горячую отбивную с зеленым горошком!

Витька только пригубляет — боится, что жена учует запах. Лучше бы вообще отказался, а так принужденность его поведения видна невооруженным глазом! Мадлен пьет медленно, маленькими глотками, губы мягко облегают картонную кромку, не оставляя следов помады.

— Вы удобно устроились? — галантно спрашивает Денис. — В какой гостинице?

В животе у него заурчало. Денис чуть не провалился сквозь палубу и до отказа втянул пресс, как будто старался достать до позвоночника.

— «Кавказ».

Другого ответа он и не ждал — интуристовская гостиница одна в городе. «В каком номере?» — рвался из захмелевшего нутра следующий вопрос, но гортань и губы никогда не пропустили бы его наружу.

— А вы работаете или учитесь? — в свою очередь интересуется Мадлен.

— Учимся. В университете, на юридическом, — честно отвечает Денис и рассказывает о себе и Осипове. Они действуют без легенды, под своими именами, поэтому им ничего не нужно придумывать.

— Занятия закончились, вот мы и решили прогуляться по реке…

— Подышать свежим воздухом, — добавляет Витька, довольный, что встрял в разговор.

— А вы женаты? — Мадлен показывает на Витькино обручальное кольцо.

— Да, — энергично кивает тот. — Совсем недавно.

— А почему жена не дышит свежим воздухом?

— Э-э… Она… Она заболела! — брякает Осипов.

Идиот!

— Странно! — удивляется Мадлен, и улыбка ее становится напряженной. — Молодая жена заболела, ей нужен уход, лекарства… А вы после занятий не спешите к ней, а едете дышать воздухом!

Витька не отличается сообразительностью. Он молчит и смотрит в сторону, как на семинаре у Франка. Дениса окатывает волна злости. Какой тупица!

— Витя живет в общежитии, а жена отдельно, у родителей, — объясняет Денис. — У них одна комната, и все не помещаются.

Конечно, этим признанием он подрывал престиж своей страны, но в конце концов сейчас гласность, скрывать недостатки перестали. А истинную причину их нахождения на прогулочном катере надо скрыть любой ценой…

— Вечером Витя зайдет ее проведать, понимаете? Навестить. И снова пойдет в общежитие.

— Муж и жена живут отдельно?!

— Да. Но скоро им дадут комнату в общаге. В смысле в общежитии.

— Скоро дадут! — воспрянул Витька. — Профком обещал!

— А шампанское… Не слишком ли оно дорогое для неимущих студентов?

— Мы это… Подрабатываем, — выпятил грудь Витька.

— Да? Интересно, где же?

— Грузчиками в магазине.

Мадлен окинула взглядом его фигуру и теплыми пальцами мягко взяла Дениса за руку. Когда-то он занимался боксом, и кулак с разбитыми костяшками выглядел внушительно. Но она разжала его и нежно провела по ладони.

— Вы не успели испортить руки, — серые глаза потускнели.

Дальше беседа протекала вяло. Мадлен не выпытывала государственных секретов, не высказывала никаких просьб и не давала поручений, не пыталась соблазнить и завербовать, не просила адреса для переписки, словом, не делала ничего запрещенного, да и разрешенного тоже не делала. И все остальные французы вели себя идеально: не вступали в контакт с местными, ничего не передавали, не разбредались, даже в бар не пошли.

Погода испортилась: полил мелкий, колючий дождь, волны приобрели свинцовую окраску и покрылись белыми барашками. Легко одетые иноки забились под тент, зябко поеживались. Только Мадлен с удовольствием подставляла лицо холодным брызгам. С мокрыми волосами и разрозовевшимися щеками она выглядела очень привлекательно.

Денис поймал себя на мысли, что никогда раньше не засматривался на женщин ее возраста. А сейчас… В груди расширялся теплый шар, наперекор погоде согревая все его существо. Уж не влюбился ли он? С первого взгляда, в иностранку, которая через пару дней навсегда уезжает из страны… Любовь способствует безумствам. Он знает, как надо держаться и что говорить, чтобы беспрепятственно пройти в «Кавказ», и он легко может установить номер, в котором она живет. Только что дальше? Нет, все бесполезно…

— Что вы делаете завтра? — не удержавшись, спрашивает он. — Или сегодня вечером?

Я мог бы показать вам город. И окрестности…

— Невозможно, — Мадлен безразлично качает головой. — Сейчас у нас прием в горисполкоме, потом я лягу спать. А завтра весь день тоже расписан по минутам.

Денис отчетливо чувствовал: в Мадлен что-то изменилось. Она поддерживала разговор, задавала необязательные вопросы, впопад отвечала, по-прежнему мило улыбалась. Но это уже была другая Мадлен. Теперь он не ощущал ни прежнего интереса, ни расположенности, только безразличие и усталость. Лишь элементарная вежливость заставляла ее поддерживать разговор. Настроение у Дениса испортилось.

Перемены в поведении женщины он отнес на свой счет. Дурацкая трубка, бурчащий живот, идиотское шампанское без закуски, как на вокзале…

Когда катер уже развернулся и возвращался к причалу, толстый веселый дядька в джинсовых шортах неожиданно навел на них фотоаппарат.

— На памьять!

— Давайте, давайте! — радостно поддержала Мадлен. К ней словно вернулось хорошее настроение.

Витька шарахнулся в сторону, как черт от ладана. Денис растерялся, но вида не подал, стал спокойно рядом с Мадлен, даже когда она взяла его под руку, не отстранился.

— Щелк, щелк, щелк…

— Спасьибо! Теперь скажьите ваш адрьес, я пришлюю снимьок!

Весело улыбаясь, толстяк достал блокнот. После чуть заметной паузы Денис продиктовал адрес, толстяк аккуратно записал.

— Хорошьо! — он долго тряс Денису руку. Мадлен оставалась безучастной.

Прогулка подходила к концу. Скоро борт катера с треском притерся к свисающим за край причала старым покрышкам. Денис смотрел вслед Мадлен, но она не обернулась.

Иноков забрал огромный интуристовский автобус, незаметно рассосался остальной народ, и набережная опустела. Дождь закончился, но от реки тянуло холодом.

— Хорошо сработали, правда? — спросил Витька.

— Угу.

— Все четко, обеспечен полный контроль. Да?

— Да.

— Ну, я побежал к Наташке. Лады?

— Лады.

Но он никуда не побежал, а продолжал топтаться на месте.

— А я не облажался с этим кольцом?

— Облажался.

— Да, надо было снять… Ты только Мамонту не говори…

— Пока. Я пойду прогуляюсь, — вяло пожав руку Витьке, Денис двинулся вдоль ограждающей реку чугунной решетки.

Радостно высунув язык, огромными прыжками пронеслась мимо здоровенная овчарка. В выбоинах тротуара блестели лужицы, пахло свежестью и тиной, через каждые сто метров огромными черными грибами торчали из асфальта чугунные швартовочные тумбы. Он поставил ногу на одну из них, облокотился на колено, вынул и повертел в руках трубку, незаметно осмотрелся.

Осипова уже и след простыл, видно, чешет со всех ног к своей Наташке. Пожилая чета, подстелив газету и не убирая на всякий случай зонт, чинно сидит, на скамейке лицом к Дону. Тоненькая девушка выгуливает на поводке поджарого нервного добермана. С достоинством идет рядом со статной дамой красавец дог в наморднике. Топая как лошадь, пробежала обратно знакомая овчарка. Хозяин ожидал ее вдали, под легким силуэтом высокого моста, связывающего левый и правый берега и открывающего ворота на Кавказ. Несмотря на свой вполне гражданский вид, это стратегический объект. Раньше Денис об этом не задумывался. И вообще не подозревал, что в Тиходонске столько особо важных заводов и НИИ, к которым вожделенно присматриваются зарубежные спецслужбы.

Спрятав трубку, Денис двинулся дальше. Пройдя мимо череды белых теплоходов у пассажирского причала, он подошел к зданию речного вокзала, стилизованному под стремительно несущийся вперед парусник. Роль мачты с разбухшими от ветра парусами выполняла десятиэтажная гостиница, которая так и называлась — «Парус».

Пару раз он бывал там, когда приходилось работать со шведскими моряками. Наверху имелся неплохой бар. Но сейчас у него другой маршрут, неизвестный, кстати, ни Витьке Осипову, ни другим членам отряда.

Денис шел вдоль задней стороны бетонного корабля, на уровне ватерлинии. В отличие от фасадной части здесь царила полная запущенность — мусор, облупившаяся штукатурка, извечные надписи… Только теперь они выполнены не мелом, а цветными фломастерами и аэрозольной краской — прогресс проникает во все сферы жизни, не обходя даже уличный вандализм. К тому же добавились матерные выражения на английском — плоды распространения языковых спецшкол и видеофильмов с параллельным дубляжем.

Он миновал оцинкованный продуктовый люк ресторанной кухни, невзрачные двери пожарного выхода и каких-то подсобных помещений. Следующая дверь в обшарпанной стене ничем не отличалась от предыдущих. Денис сунул палец в дыру у железного косяка, нащупал кнопку звонка, нажал и подержал немного для верности. Через минуту лязгнул крепкий замок, и на пороге показался улыбающийся Мамонт — в белой рубашке с засученными по локоть рукавами и при галстуке. На скуле белела нашлепка лейкопластыря. Как всегда, от его мускулистой фигуры веяло уверенностью и силой.

Пропустив Дениса в помещение, он машинально выглянул наружу и вновь запер дверь.

— Пойдем, есть хорошие новости!

Заметно прихрамывая, Мамонт пошел впереди. Запыленный проход уперся в лестницу, следующий этаж имел более обжитой вид, а когда они прошли сквозь еще одну дверь, то как будто попали в малогабаритную квартиру. Квадратная прихожая, хорошо обставленная комната, небольшая кухня, раздельный санузел. В прихожей имелась вторая дверь, она выходила в покрытый красной ковровой дорожкой коридор управления речного порта, между кабинетами начальника и главного инженера.

Снаружи на ней красовалась табличка «Техническая библиотека», а по ковровой дорожке можно было пройти к двустворчатым стеклянным дверям и выйти с фасадной стороны здания.

— Проходи на кухню. Голодный небось? — весело подмигнул Мамонт. — Яичницу на сале будешь?

Денис сглотнул слюну. В той работе, которой он на общественных началах занимался уже почти год, привлекали не только интерес, острота ощущений, прикосновение к тайнам, недоступным другим людям, но и личность наставника. В Мамонта были влюблены все члены группы. Он не кичился положением командира, не создавал дистанцию между собой и ребятами, держался просто и дружелюбно, как старший товарищ. Что очень важно — не изображал идеологического святошу: рассказывал и охотно слушал политические анекдоты, возмущался тупостью чиновников и многочисленными нелепостями совпартдействительности. Нормальный веселый мужик. И сейчас жарит ему яичницу, как будто так и надо…

— Что случилось, Константин Иванович? Хромаете, лицо залеплено…

— Брали вчера одного лба… Здоровенный, гад, нескольких наших покалечил. Чуть не застрелил его, — охотно ответил Мамонт.

Сашка Зубов рассказывал, что Мамонтов входит в особую группу для проведения «острых» операций. Туда включены физически крепкие и специально подготовленные сотрудники Управления, каждый из них регулярно проходит сборы в Москве, где прыгает с парашютом, взрывает мины и тренируется в рукопашном бою. «Учится отрывать яйца», — как выразился Сашка. Так что мирный вид оперативника в обязательном костюме и галстуке — очень обманчив. Хотя мощная шея, широкие плечи и перекатывающиеся шарами бицепсы не дадут обмануться даже неискушенному человеку.

— Готово, — Мамонт разложил по тарелкам аппетитно пахнущую глазунью, достал из холодильника блюдца с нарезанной колбасой и сыром, редиску, зеленый лук, свежий хлеб. — Начали!

Ели молча, когда тарелки опустели и Денис сыто отвалился на спинку стула, Мамонт включил чайник и сел напротив.

— Теперь рассказывай. С чего начнешь? Давай с сегодняшнего — по горячим следам…

— Совершенно ничего интересного, — сразу предупредил Денис, но подробно рассказал о речной прогулке. Так полагалось, ибо то, на что он не обратил внимания, могло представлять большой интерес для более информированного Мамонта.

Сейчас контрразведчика заинтересовал эпизод с кольцом. Причем не как оплошность Витьки Осипова, а как реакция Мадлен.

— Значит, сама за кольцо уцепилась, стала расспрашивать, выяснять? — Мамонт подобрался, задал несколько уточняющих вопросов, потом вышел в комнату.

Заскрежетал сейф, и он вернулся с несколькими женскими фотографиями и каким-то списком.

— Посмотри…

Фотографии были не совсем резкими, в углах просматривались полукружья печатей.

Денис понял, что они пересняты с паспортов. Мадлен он узнал сразу. Здесь она не улыбалась и смотрела в объектив широко открытыми глазами.

— Вот она…

Мамонт сверился со списком.

— Мадлен Дюпарк, родилась в Авиньоне, тридцать восемь лет…

— Тридцать восемь?! — поразился Денис. — А выглядит гораздо моложе…

— Не замужем, реставратор музея в Лионе, — задумчиво дочитал контрразведчик. — Проверим, какой она реставратор…

— А что такое? — Денис не понял, чем вызван такой интерес к милой женщине.

— О чем думает обычный человек на речной прогулке? — принялся объяснять Мамонт.

— Он расслаблен, любуется природой, и ему по барабану — у кого какое кольцо.

Другое дело разведчик! Он всегда насторожен и постоянно ожидает подходов со стороны контрразведки страны пребывания. А потому обращает внимание на мелочи, странности, нестыковки и пытается их прояснить. Именно это и делала Мадлен.

— Выходит, она?.. — удивился Денис. — Да нет, ерунда!

Мамонт пожал плечами.

— А ты думаешь, у разведчика на лбу написано, что он разведчик? Или рога растут?

— Нет, но все же… Такой поспешный вывод…

— Выводов пока никто не делает. Просто мадемуазель Дюпарк представляет оперативный интерес. Проверим ее, и все станет ясно. Правда, может и не стать…

Но если ей вздумается посетить нас еще раз, мы будем держать ее под контролем.

На всякий случай.

— Перестраховщики!

— А как ты думал? — Мамонт снисходительно улыбнулся. — Вся наша работа и есть перестраховка. И в этом большой смысл. Когда в каждом подозреваешь шпиона, рассматриваешь под увеличительным стеклом, проверяешь со всех сторон, то из десяти раз один попадешь в точку. Или из ста. Или из тысячи. Конечно, много лишней работы, пустого труда… Но иначе зачем вообще нужна контрразведка?

«Идиотизм!» — подумал Денис. А вслух спросил:

— Как же вы ее будете проверять?

— Этого я тебе сказать не могу, — спокойно ответил старший лейтенант. — Во всяком случае, пока. Я и так с тобой очень откровенен. Тебе крепкий чай?

Денис не обиделся. У каждого свой уровень осведомленности. А Мамонт доверяет ему больше, чем другим. Во всяком случае, он единственный из группы, кого наставник принимает в этом помещении. И уже не первый раз.

— А что с датчанами? — поинтересовался Мамонт за чаем.

— Среди них нет никакого Мишеля, Константин Иванович, — уверенно сказал Денис. — То, что Отта с Карлом поселились в «Кавказе», на одном этаже с Бен-Ави, — чистая случайность, это администратор им посоветовала: шестой этаж самый тихий. В номере оружия нет, фальшивых документов тоже. И контейнера с микрофильмами я не нашел. Позавчера прихватил у Отты видеокассету, просмотрел ее на хорошей профессиональной аппаратуре — обычный Джеймс Бонд, «Голдфингер», без всякой кодировки. Есть несколько восьмимиллиметровых кассет, на которых Карл работает, там тоже все чисто.

— Вот так, да? — сказал Мамонт. Он не казался огорченным. Ну ни капельки. Денису это показалось странным.

— А кстати, как тебе удалось установить контакт и так здорово развить его?

— Да… Просто, — Денис смущенно хмыкнул. — Взял их под контроль на выходе из гостиницы и пошел следом. Они ходили пешочком, не торопясь, — город осматривали.

На рынок зашли, по набережной погуляли, в «Золотом блюде» раков поели с пивом, потом на Лысую гору забрались… А на Богатяновке заблудились. Отта хохочет и заставляет Карла дорогу спрашивать. Ну тот и спрашивает: то по-своему, то по-английски. А полиглотов у нас как-то негусто… Я через проходняк нырнул и вышел им навстречу, Карл меня тут же и окликнул.

— По своей инициативе, — с гордостью добавил он. Это действительно была хорошая работа.

Мамонт прищурился.

— А если бы не окликнул? Что тогда?

— Тогда бы у меня ботинок развязался, — пожал плечами Денис. — Или сигареты уронил. Или… Да ерунда это, не мог не окликнуть. Иностранцы все время ищут своих в толпе, у них зрение заряжено на пиджачные пары и зубные протезы. Из одиннадцати человек, которых остановил Карл, семь были в костюмах, еще двое — в сорочках и при галстуке. Это для них стереотип «своего».

— Ага, — кивнул Мамонт. Он слышал великое множество теорий, которые имели хождение только потому, что поверить в них проще, чем опровергать.

— Я сказал, что сам не местный, из Новороссийска, но попробую сориентироваться.

Так мы дошли до самой гостиницы. Карл пригласил выпить. А дальше все пошло само собой. Никакой особой моей заслуги тут и нет. Тем более что и результата нет.

— Не скромничай, — сказал Мамонтов. — И сколько же ты за ними ходил?

— Около шести часов. Точнее, пять часов сорок минут. Кстати, они не проверялись.

— Откуда ты знаешь? — чуть заметно усмехнулся старлей.

— Так видно же!

— Так прямо и видно? — наставник перестал скрывать усмешку. — Проверки — это целая наука. И умение их определять — тоже. Этому учатся шесть месяцев — семестр.

Денис несколько смутился.

Контрразведчик подумал, что из Холмса выйдет толк. Парень находчив, коммуникабелен, очень внимателен, упорен и умеет анализировать факты. Что он мог слышать о Бен-Ави? Почти ничего, так — крохи какие-то. Однако запомнил, аккуратно сложил в какой-то уголок памяти и сохранил до поры. А когда момент подошел, сумел увязать с Мишель.

— А насчет отсутствия результата ты не прав, — Мамонт перестал улыбаться и стал очень серьезным. — Результат есть, только выскочил он не с той стороны. Вчера мы арестовали Цигулеву…

— Арестовали?! — расплескивая чай, Денис оттолкнул чашку. Лицо исказила гримаса, словно кто-то со всей силы заехал ему в солнечное.

— Не надо ее жалеть, это редкая сука! И тебя она не жалеет: жаловалась, что ты заставлял ее сожительствовать с целой армией нелегальных эмигрантов из Сирии…

— Я?!

— Рассказывает, как ты сажал ее на иглу, как черные над ней издевались. И про многих других тоже: как кололи, как насиловали, как заставляли. Та еще штучка!

Но главное не в этом…

Мамонт на миг задумался, как бы решая — говорить или нет.

— Главное, что Цигулева и есть та самая Мишель!

На лице у Дениса облегчения не проявилось.

Мамонт хотел добавить, что эту суку искали целый год, из-за нее майор Смирнов едва не вылетел без пенсии на гражданку. Что она и есть та самая дырка, дырища, через которую информация о тиходонском НИИ «Точмаш» потоком лилась за кордон.

Хотел сказать — но не сказал. Потому что сейчас Холмса все это не интересовало.

Его мучили угрызения совести, и он чувствовал себя предателем.

— Ну чего ты раскис? — теперь перед Денисом сидел не добрый товарищ, а сильный и жесткий мужик, презирающий слюнтяев. — Ты помог провести удачную операцию по пресечению опасной шпионской деятельности. Враг обезврежен. И ты, и я, и другие участники поощрены. Надо радоваться! Ведь куда бы ты ни пошел после университета: в милицию, в прокуратуру, в суд, — тебе придется карать преступников! И если ты будешь распускать нюни перед каждым, то превратишься в плаксивую бабу и будешь всегда ходить в соплях! Не так? Тогда возрази!

— Там все открыто… Я по одну сторону, они — по другую. И все знают, кто я такой. А с Антониной я гулял, цветы дарил, целовался пару раз… Она думала — я за ней ухаживаю…

— И что же? Если ломиться в открытую, то часто только шею сломаешь! Есть военная хитрость, есть оперативные уловки… Кто лучше владеет ими, тот и побеждает!

Денис глубоко вздохнул.

— Все равно это дурно пахнет.

— А ты как думал? Чистишь сортир, а он благоухает розами? Так не бывает!

— И сегодня, с Мадлен… Может, женщина не имеет никакого отношения к вашим делам. А из-за того, что мне что-то показалось, вы будете ее проверять, поставите на учет, запретите въезд в страну или будете следить за каждым шагом!

Мамонт наклонился вперед и тронул молодого человека за плечо.

— Пойми, Денис, оперативная работа — жестокое дело. Если она разведчица, то твой снимок введут во все компьютеры французских спецслужб, и когда ты вздумаешь съездить в Париж, тебе откажут в визе! Или завернут обратно на паспортном контроле в Орли! И никто не станет разбираться — связан ты с нами или нет! Тебе понятно это?

Помедлив, Денис кивнул. Скорее всего так и будет. У тех тоже перестраховка…

— Все, кто занимается оперативной работой, проходят через подобные сомнения.

Только переживают по-разному: кто сильней, кто слабей, кому вообще все по барабану! Многое значат детали: например, как выглядит противник. Если бы Мишелем оказался небритый красноглазый алкаш, а вместо Мадлен был уродливый горбун, ты бы воспринял это по-другому. Ведь так? Признайся честно!

— Пожалуй, — снова кивнул Денис.

— Так что тебе просто не повезло. Надо проанализировать ситуацию, расставить все точки над "и", чтобы больше никогда не возникали подобные сомнения. Или…

Мамонт залпом выпил остывший чай.

— Или признать, что ты не годишься для подобной работы. Мы попрощаемся с тобой без всяких обид, и выбирай себе любой другой жизненный путь — иди в адвокаты, нотариусы, юрисконсульты… Но, честно скажу, мне было бы жаль терять тебя. У тебя хорошие перспективы. Начальник нашего отдела предложил мне готовить тебя для штатной работы у нас. Так что решай сам!

Многие годы спустя Денис поймет, что он сделал выбор под влиянием личности Мамонта. Если бы на его месте сидел другой человек, решение могло оказаться совершенно иным.

— Ладно, я все понял.

У него пересохло в горле, и он, повторив жест Мамонта, жадно осушил свою чашку.

Они обменялись взглядами и улыбнулись.

— И хорошо, — сказал старший лейтенант. — Тогда продолжаем. К нам приезжает американская рок-группа, тебе придется ее освещать.

Снова отлучившись в комнату, он принес два плотных конверта, положил на стол, дружески подмигнул. В одном — аккредитационная карточка с фотографией Дениса, подписанная неким Брайаном Диггсом, менеджером группы «Purgeans», два билета на концерт во Дворец спорта с лиловым штампом "23 ИЮНЯ 1990 г. ". И две бумажки по десять рублей — на буфет и другие сопутствующие расходы. В другом деньги — три пятидесятирублевки.

— Твоя премия, — пояснил Мамонт.

Чуть помедлив, Холмс сунул оба конверта во внутренний карман пиджака.

* * *

Тогда, в восемьдесят шестом, Агеев уже работал в КГБ. Он знал то, что не полагалось знать никому. Что неприлично холостой зампред облисполкома занимается онанизмом и обожает порнографические журналы, к тому же берет взятки за продажу вне очереди автомобилей и хранит в служебном сейфе по десять-двадцать тысяч рублей сотенными купюрами. Агеев знал, что председатель городского Совета ветеранов в сорок втором выменял за канистру спирта военный билет у какого-то шизофреника и всю войну просидел в Узбекистане. Знал, что бывшая гимнастка, а ныне тренер областной сборной Ширяева во время выступлений в Бухаресте пыталась подцепить двух симпатичных французов пятиборцев, французы оказались гомосексуалистами и, приставив ей нож к горлу, отобрали все деньги, выделенные на группу, а вдобавок еще вырезали на ягодицах нехорошее слово — по-французски, конечно.

Агеев многое знал. В том числе и то, что женская красота тесно связана с длинными ногами. Какую книжку ни открой, так у героини «длинные, стройные ноги».

Только что такое — длинные ноги, Агеев не знал, а потому попался на простом, убогом финте. Оказывается, укороченные женские юбки создают оптическую иллюзию длинных ног. Только оптическую — и только иллюзию. Ха!..

Тогда, в восемьдесят шестом, все тиходонские телки как по команде напялили на себя мини. И девушка, в которую влюбился молодой Агеев, тоже была в мини. Он женился на ней и в первую же ночь понял: в натуральном виде ноги невесты никакие не длинные, а в два раза короче туловища. Ровно в два раза: когда она уснула, Агеев шпагатиком померил. В два раза!.. И сразу любовь пропала.

Молодая жена умела готовить пельмени и петь «ХазБулат удалой». Она говорила «ложить» вместо «класть», громко смеялась и без конца лузгала семечки. В том же восемьдесят шестом Агеев развелся, хотя в Конторе на такие дела смотрели очень косо. И больше уже не женился. Но с тех самых пор он завтракает и обедает только в пельменных.

Обед ровно в четырнадцать ноль-ноль. Агеев покидает свою душную контору, покупает в киоске какую-нибудь познавательную неторопливую газету вроде «Недели» или «Экономики и жизни». Киоскера зовут Катенька, ей сорок один, ее прадед репрессирован в тридцать восьмом, мать была угнана в Германию, прислуживала в богатой дрезденской семье, там родила первого ребенка, о котором никому… Ну, это неинтересно. Катенькиных ног капитан Агеев никогда не видел. И в досье о них не сказано ни слова: длинные они или короткие, в синих венах или там какая-нибудь родинка на полбедра. Ни слова. И хотя розовый напальчник, который киоскерша надевает, чтобы быстро отсчитать экземпляры газет, странно возбуждает капитана Агеева, — он только скажет «спасибо». И пойдет в пельменную.

Порция Агеева — шестнадцать штук серых магазинных пельменей. Он знает свою норму. Пятнадцать мало, семнадцать много, шестнадцать — в самый раз.

В холодные дни он попросит полить их майонезом или острым томатным соусом, в жаркую погоду лучше сметана. И огурчик, и помидорчик, и пучок махровой петрушки в мелких зеленых сборках. И кофе, конечно.

Сегодня уж больно жарко, за тридцать, капитану накрыли во внутреннем дворике, в теньке на террасе — специально вынесли столик и два стула.

— Зачем ему, этому гусю, второй стул? Кто он такой? — услышал Агеев шепот раздатчицы в пельменной. — Здесь и так людей сажать негде, вон — очередь!..

— Глохни, — кратко ответил заведующий. Он точно не знал, кто такой Агеев, но догадывался, что его надо всячески ублажать. Потому что капитан заглядывал пару раз с начальником местного ОБХСС, с инструктором райисполкома, да и в отделе общепита приходилось встречаться — Агеев обслуживал территорию и потому знался со многими людьми и входил во многие кабинеты.

Капитан разложил перед собой газету, рядом — блокнот с ручкой. У пельменей дряблая полужидкая оболочка, которая разваливается, едва дотронешься вилкой. А мясо всегда твердое, вари его хоть целые сутки. И это сочетание нравилось Агееву. Он думал так: если бы ему пришлось прожить остаток дней где-нибудь в Эмиратах, в огромном белом доме с тысячью бесшумных кондиционеров, закрытыми теннисными кортами, бассейном, наполненным настоящей морской водой и по-настоящему длинноногими минетчицами в пестрых купальниках, — он бы тосковал по этим пельменям. Тосковал бы, точно. И жизнь была бы не в жизнь.

В 14.16 капитан Агеев прикончил пельмени и ждал кофе. Кофе даже в жару подавали самый горячий, другого он не признавал. Коротая ожидание, капитан привычно черкал в блокноте.

— Минуту, — сказала раздатчица, убирая посуду со стола.

Она у них новенькая, две недели только. Зовут Виктория, двадцать шесть лет, ноги средней длины, бледные, на жилках; отец — турок из Хопы, родной дядя браконьерствовал под Астраханью, убит в перестрелке с работниками рыбнадзора…

Агеев почувствовал тяжелую отрыжку. Хватит, надоело.

Между тем из-под блестящей капиллярной ручки вышел занимательный этюд: мосластая Виктория верхом на козле. Груди у нее маленькие, треугольные и обвислые, как клапан почтового конверта. Проведешь языком, прихлопнешь сверху — приклеятся.

Языком… Да…

Агеев сглотнул слюну. Вика принесла кофе, поставила на столик, стрельнула глазами в блокнот и, покраснев до корней волос, спешно удалилась. Агеев проводил ее долгим взглядом, испытывая удовлетворение от того, что она увидела рисунок.

Хорошо, если бы она еще и узнала себя… Но это вряд ли… Капитан перевернул страничку и уставился в чистый листок, как будто на нем должны были вот-вот проявиться написанные тайнописью слова. Но листок оставался нетронутым, и ручка вновь принялась за работу, причем без всякого участия с его стороны.

Где же этот Пидораст? Неужели попробует водить его занос…

Агеев был очень недоволен Курловым. С одной стороны, он вообще был мало чем доволен в жизни, но этот наглый бугай дал прямые основания для недовольства, ибо навлек на него гнев руководства. Начальник пятого отдела подполковник Заишный, наткнувшись в документах на непристойный псевдоним, обрушился на Агеева так, будто капитан с упоением предавался греху, который этот псевдоним обозначал, и был застигнут с поличным.

— Мы занимаемся борьбой с идеологическими диверсиями, значит, наши руки и инструменты, которыми мы пользуемся, должны быть идеологически безупречными! — раскрасневшись, орал подполковник. — А вы приносите мне самую настоящую идеологическую диверсию! Вот она!

Заишный потрясал листком, исписанным далеко не каллиграфическим почерком Курлова.

— Он издевается над нами! Так какую пользу вы собираетесь от него получить?!

Если эту бумагу увидит генерал? Или проверяющий из Москвы? Думаете, они посмеются милой шутке вашего э-э-э… Курлова? Нет, капитан, ты вылетишь со службы в пять минут, да и мне придется пересесть в другое кресло!

Обычно подполковник так себя не вел. Видно, выходка этого идиота гораздо серьезней, чем кажется на первый взгляд.

Начальник словно уловил его мысль. Он глубоко вздохнул, взял себя в руки и перешел на другой тон, которым разговаривают с умственно отсталыми.

— Скажите, капитан, неужели вы действительно не поняли, что нельзя допускать в официальных документах нецензурных выражений? Тем более написанных с ошибками?

— Почему с ошибками? — угрюмо спросил Агеев. Ему казалось, что с орфографией тут все в порядке, и он хотел хоть немного оправдаться.

— В словарь надо смотреть! — Заишный раздраженно ударил ладонью по столу, ушибся и вновь вскипел.

— Да если даже и без ошибок! Вы соображаете…

Подполковник безнадежно махнул рукой и оборвал себя на полуслове.

— Документ переписать, псевдоним изменить! — четко приказал он. — Ясно?

Свободны!

Когда дверь уже закрывалась, до Агеева донеслась вырвавшаяся в сердцах фраза:

— Да он и вправду полный кретин!

Эта фраза уязвила капитана в самое сердце. Ему недавно стукнуло тридцать девять, а он все еще ходил простым опером, с маленькими звездочками на погонах. Карьера явно не сложилась, и он считал, что продвижению по службе мешал злосчастный развод, хотя иногда из обрывков разговоров и шуточек сослуживцев понимал, что его считают… мягко говоря, не очень умным человеком. Но не придавал этому значения, списывая обидные слова на козни недоброжелателей. А раз и начальник так считает… Это похоже на заговор, когда все против него. Значит, ему не видать майорской должности как своих ушей, хоть всех тиходонских диссидентов выяви и спрофилактируй! Да на диссидентах сейчас и не особенно выдвинешься — время такое: очередная оттепель, даже Сахаров и Солженицын уже не враги, а почти друзья… Теперь начальников больше другое интересует — наркотики, оружие, политические экстремистские организации… Ходят слухи, что Пятое управление вообще собираются то ли сокращать, то ли перепрофилировать. А организационно-штатные изменения вряд ли будут способствовать его карьере…

«А все этот засранец! — без всякой логики подумал капитан про Курлова. — Сам напрашивается, чтобы ему прищемили яйца!»

— Все нормально? — откуда-то сбоку появился заведующий — плюгавый мужичонка с плутоватой физиономией. Он курил поддельную «Яву» — будто дышал жженой покрышкой. Капитан нервно захлопнул блокнот, словно боясь, что нарисованный там хоровод лесбиянок выскочит наружу и завертится вокруг этого пройдохи.

— Да, да, нормально!

Он не переносил запаха табака во время еды. И во время сна, кстати, тоже. Была у него когда-то женщина, стопроцентная русачка, кровь с молоком, коса до пояса — но вот курила в постели как паровоз. Агеев терпел-терпел, но однажды не выдержал, поднял ее среди ночи, надавал по румяному лицу и заставил съесть пачку «Бонда» вместе с фольгой и целлофаном. Потом швырнул платье и трешку на такси: убирайся к такой-то матери! Так она без всякого такси галопом пробежала пару кварталов, ночью топот далеко разносится… Больше он ее не видел.

— Извините… — заведующий так же незаметно исчез.

Ровно в 14.50 Агеев встал и, не прощаясь ни с кем, вышел из уютного дворика пельменной. В груди бушевала злость.

— Ну, Пидораст, погоди! — мстительно процедил капитан себе под нос.

На противоположной стороне улицы гудел «рафик», парень в футболке заносил в Катенькин киоск обернутые серой бумагой стопки журналов. Сама вышла бы, не развалилась. Может, стесняется коротких ног? Может, у нее вообще вместо ног — протезы? Два синеватых обрубка, посыпанные тальком и перехваченные толстыми кожаными ремнями, а ниже — деревяшки с резиновыми набалдашниками на концах.

Бр-р-р…

Снова отрыжка. Капитан Агеев почувствовал тяжесть в желудке, привычным движением достал из кармана пластиковую трубку, наполненную яркими двухцветными гранулами-таблетками. Он вытряхнул на ладонь две гранулы, отправил их в рот.

Через несколько минут плохо пережеванные комки наперченного мяса превратятся в абсолютно нейтральную жидкость и через стенки желудка просочатся в кровь. Кто-то сказал, что эти чудо-таблетки переваривают не только мясо, но и сам желудок; скорее всего вранье. Агеев верил только своим врачам. Особенно с восемьдесят шестого года — когда перешел на магазинные пельмени.

* * *

Когда-то Родик Байдак уже садился за руль мертвее мертвого. Прошлой весной, в апреле. Полторы бутылки водки и два «кубика» сверху. Он проехал через весь город на ста двадцати, в машине было полно народу, человек восемь друг на друге, все пьяные вдребодан. Каждую минуту кто-то толкал его под локоть и говорил:

«Р-р-родь, нам еще не выходить?» Он проехал через весь город. От Таганрогского шоссе до проспекта Шолохова. Правда, была ночь. Правда, на восточной окраине его все-таки нагнали, перекрыли дорогу. Родик притормозил. Милиционеры вшестером наставили пистолеты на дверцу: выходи, гад. Родька не выходил; посмотрели — а он спит, морду на руль положил. Возможно, только-только уснул. А возможно, он полдороги такой ехал. Никто не знает. Через неделю права Родькины папаше его вернули, сказали: пусть ваш сын не напивается так сильно, пусть пьет по чуть-чуть — вот как мы, например.

Пить по чуть-чуть Родион Байдак не умел.

Сегодня он придушил не меньше литра бренди.

Когда Родик включил зажигание и сказал: «Теперь ветер нам в жопу, ребята, иначе закиснем совсем», — Сергей, как ни был пьян, все-таки стал потихоньку выбираться из машины. Он открыл дверцу и увидел асфальт, который плавно тронулся под подошвой, издавая тихий шелест.

Кто-то потянул его назад.

— Э?.. — сказал Сергей.

Тянула Светка Бернадская. Она сидела с ним рядом на заднем сиденье, левая Серегина рука лежала на ее плечах, как огромное бревно; Светка пригибалась под его тяжестью, тычась лицом Сереге в подмышки.

— Сережка-ты-что-Сережка!.. — верещала Светка. Она вцепилась в его рубашку и тянула назад обеими руками. «Ланча» качнулась на повороте, Сергей опрокинулся на Светку, дверца захлопнулась.

— Откуда ты взялась? — пробормотал он.

— Дурак, — почему-то ответила Бернадская.

Тяжелое бревно с плеча она не сбросила. Родик старался вести машину плавно и осторожно. По его затылку за воротник рубашки стекал пот. На компьютерном спидометре дрожала цифра «60».

— Куда едем? — спросил Сергей.

У Светки Бернадской вместо глаз два голубых прожектора, направлены на Сергея, она говорит что-то ему негромко. Сергей слышит и тут же забывает. Какого черта она сунулась в машину? Может, Родик ей тут титьки крутил, пока он спал? Или сказки рассказывал?.. Светка неожиданно провела рукой по его щеке. Сергей снова уснул.

Проснулся в «двойке». В вестибюле.

«Двойка» — это общежитие N 2 Тиходонского государственного университета, дикая каменная пещера, уходящая не вглубь, а вверх — на высоту шестнадцати этажей.

Здесь живут дикие сородичи физиков, филологов и журналистов. Братья меньшие.

Неандертальцы. На вахте жует резинку и чистит спичкой когти седой пещерный медведь, дядя Болеслав. Еще его зовут Гестапо, причем не только за глаза. Дядя Болеслав не обижается. Ночью, между часом и двумя, он прячет в штанину тонкий стальной прут и обходит дозором читальные комнаты (на каждом этаже такая есть, вход свободный, за-ахады, дарагой). В читальнях вечно стоит дер, дер по-черному, потому что в блоках места всем не хватает. Гестапо подходит, некоторое время смотрит, приглядывается — а потом как врежет прутом по столу, или по полу, или по стене! Студенты слетают с подруг, будто по ошибке пихали в сопло ракетного двигателя, а тот возьми да заведись; у подруг матка еще неделю сокращаться будет, пока успокоится. А Гестапо доволен. Он прутом покачивает: мол, попробуй только дернись, ебарь сраный. И дрочит мысленно. И спускает прямо в штаны.

Родик его не боится. Если Гестапо вдруг вздумает спросить пропуск, Родик прочистит горло и громко, на весь вестибюль, пошлет его. А на следующий день будет звонок из ректората, прямо на вахту. Так было уже однажды.

На этот раз Гестапо лишь вежливо просит:

— Пожалуйста, без дебошей, молодые люди.

— Ты, главное, первый не задирайся, — говорит ему Родик.

Они втроем ждут в лифтовой. Светка Бернадская не отпускает Серегину руку, держит ее на плечах как коромысло, сжимает его ладонь холодными пальцами. Что это с ней случилось, с маминой дочкой? Какого черта Светка забыла вобщаге?..

Подходят еще двое парней, невысокие крепыши с широкими славянскими лицами и картофельными носами. Похожи как братья. Один в упор смотрит на Светку, она отворачивается, он — нет. Продолжает смотреть. Сергей вспоминает Антонину Цигулеву, за которой такие взгляды тянулись, как патока за ложкой.

— У тебя ширинка расстегнулась, брат, — говорит Сергей.

Крепыш переводит взгляд на него, глаза почти белые, прозрачные. Спокойные.

— Что?

— Ширинка, — повторяет Сергей.

Второй одергивает своего товарища:

— Не дури.

Руки от кулака до локтевого сгиба вздутые, будто под кожей проложены толстые многожильные кабели. Много кабелей, все туго переплетены между собой. А выше — так себе, обычные руки, болтаются себе в широких рукавах бейсболок. У Брюса Ли грабли похожие были, он очень гордился ими, говорил: «Четыре пятых всей мышечной силы бойца — это предплечье…»

Огонек на табло сбегает вниз, к жирной красной единице. Звонок, двери распахнулись. Крепыш входит первым, кулаком бьет по клавише "8".

— Не дури, — напоминает ему второй.

На восьмой этаж лифт карабкается при полном молчании. Коля Лукашко живет на двенадцатом. Родик сказал, друзья с Украины привезли ему несколько пакетов отличной анаши. Пластилин. Попробуем? Светкино лицо бледнеет и вытягивается, пальцы, которыми она сжимает ладонь Сергея, сразу становятся мокрыми. У Антонины руки никогда не потели.

— Это наркотики? — спрашивает Светка шепотом.

— Лекарство против морщин, — цитирует кого-то Родик.

Через минуту они сидят в тысяча двести шестой комнате, здесь живут Коля, Чума и трое черных с химфака. Черных отправили прогуляться, Лукашко запер дверь, бросил под нее мокрое полотенце, задернул шторы, достал из стола пачку «Беломора» и вытряхнул на ладонь одну папироску. Придирчиво осмотрел со всех сторон и стал разминать табак.

— Сигареты тут не годятся, — учит Светку Чума. Она заторможенно кивает.

Коля привычно зажимает клыком край картонного мундштука, осторожно тянет — папиросная бумага сползает с картона и чуть провисает под тяжестью табачной начинки.

— На что похоже? — Чума ближе придвигается к девушке и сально улыбается.

— Не знаю…

— На опавший член с презервативом. А в нем сперма…

Он кладет руку на округлое колено. Светка брезгливо освобождается.

— Ну, ты… — предостерегающе рыкает Сергей.

Теперь надо вытрясти табак. Работа ювелирная: если папиросная бумага лопнет, мастырка не получится. Но у Коли немалый опыт. На свет появляется коричневый остро пахнущий шарик размером в сливу, Лукашко отщипывает комочек, тщательно трет на ладони. Анаша липкая и растирается плохо.

— Масло! — довольно скалится Чума. — А то купишь фуфло, а оно крошится, как глина… " Коля все-таки растер коричневый комочек, старательно перемешал с табаком и осторожно стал засыпать обратно. Смесь пахнет сладким черносливом.

Пальцы его тоже начинают пахнуть черносливом, и весь блок пахнет черносливом.

Лукашко собрал все до пылинки, нежно закрутил тончайшую бумагу, чтобы начинка не высыпалась, с великим тщанием натянул обратно на мундштук.

— Мне из Кабарды сегодня обещали пригнать фуру муската, — заявляет вдруг Чума.

— Фуру? — уточняет Родик.

— ФУРУ? — кивает Чума.

У Чумы грубое коричневое лицо с обветренной кожей, все поросшее белесым пухом.

Он сельский медалист, из степей откуда-то. Выговор с фрикативным "г". Гхэ.

Шустрый, как электровеник.

— Заливай больше, — говорит Родик. — Кому ты упал в Кабарде?

— Упал, — пожимает сутулыми крестьянскими плечами Чума. — Написал про один колхоз под Баксаном, абреки прочитали, понравилось, они взяли адрес, сказали: такого-то числа будет фура, в ней мускат, сколько возьмешь — все твое будет.

— Поэму написал?

— Очерк. О председателе.

Чума козыряет перед Светкой Бернадской, она ему нравится. Чтобы просто подойти, сунуть ей в руку охапку цветов, сказать: «Мне жизни без тебя нету, дура!» — не-ет, этих дел Чума не понимает. Вот фура с мускатом, благодарные абреки, писающий кипятком председатель — да, сила. Там, в степях, знают что почем.

— Сила! — громко хмыкает Сергей.

— Что? — оборачивается к нему Чумаченко.

Сергей, не моргая, смотрит покрасневшими от выпитого глазами.

— Там, в степи, люди знают что почем, а?..

Сидишь рядом со Светкой в провонявшем черносливом блоке и все равно слышишь свежий, отчетливый запах ее духов; Светка вся белая, рассыпчатая, как именинный пирог, — а Чума шершавый, заскорузлый, морда кирпичом, и носки вечно воняют.

Насчет Светки его давно забрало, говорят, еще на первом курсе пытался вскарабкаться. Альпинист хренов. Сергей подумал: вот так чаще всего и случается, человек ищет кого-то, кто ни капли на него не похож. Ищет, ищет. Находит. И — ничего… Ничего хорошего не получается.

Светка встала, вышла в туалет. Чума ей вслед крикнул, что не работает, труба засорилась. Она вышла в коридор, наверное, попросилась к кому-то из соседей.

Смелая! Точно: музыка из соседнего блока стала громче — значит, дверь открыли.

Чужая музыка, монотонная, с подвываниями. И развязные мужские голоса с восточным акцентом. Арабы. Светка вернулась хмурая, снова нырнула под Серегину руку, ноги поджала, свернулась клубочком. Маминой дочке неуютно в этой провонявшей мочой общаге.

…Анаша пробирается в мозги, словно мышь в родную нору. Быстро, почти мгновенно. У Сергея в руках аккуратно свернутая мастырка, теперь она пахнет ладаном… Он делает одну затяжку и отдает Чуме.

— Мне хватит.

Чума передает папиросу Родику:

— Я «пяточку» забью…

«Пяточка» — это последняя часть мастырки, в ней накапливается больше всего активного вещества.

Родик, у которого в желудке бултыхается литр непереваренного бренди, делает подряд две затяжки, потом еще одну. Родику на все наплевать, он ничего не боится — будто у папашки его даже на том свете связи имеются. Он смеется, сверкая белыми зубами:

— Серый, у тебя проблемы?

— Да, — говорит Сергей, и голос его хрипит. — У меня проблемы.

Сегодня Курлова вызвали в милицию, и два мрачноватых опера полтора часа «кололи» его на все нераскрытые преступления в городе.

— Завтра получим на тебя материалы, — пообещал один напоследок. — Готовь котомку, суши сухари!

— Плюнь! Говно! — говорит, почти кричит Родик. Его белесые зрачки сузились, превратились в льдистые точки и пропали.

Сергей послушно плюнул на пол, попал себе на ботинок. Легче не стало. Он схватился за Светкину грудь, через майку и лифчик почти ничего не чувствуется, только шов на плотной ткани. Светка стала выворачиваться из-под руки, шепчет:

— Ты что, дурной, Курлов, — совсем, да?

Чума нахмурился, выглянул в окно: а вдруг фура приехала? Сергей рассмеялся.

* * *

Глава третья

Москва, 30 июня 1991 г.

Наступило время, когда каждый может удовлетворять свои комплексы и тешить самолюбие. Конечно, если у этого «каждого» есть деньги или пушка. Или и то и другое. Один школьник так и написал в сочинении: «Кайф — это когда мы с папой сидим в тачке у „Макдоналдса“ на Щелковском шоссе. Мы могли бы, конечно, выйти и пообедать. Но мы только сидим и папа только жмет на сигнал, а вокруг нас бегают официанты в красно-желтых передниках, заглядывают в окошко, спрашивают: биг-мак с маринованным огурцом или свежим? Папа хмурится и говорит: принесите такой и такой, мы потом выберем. Официант убегает, а мы с папой переглядываемся и смеемся». Хорошее сочинение, красноречивое. Оно отражает суть нашего времени. И сразу ясно, кто у этого ссыкуна папа.

В самом деле, «Макдоналдс» на Щелковском — это место для тех, кто любит нажимать на кнопки и поднимать ураган вокруг себя. Ресторан находится в середине широкого асфальтированного силка, расставленного на обочине шоссе и окруженного автостоянками на пятьдесят пять автомобилей. Здание огибают белые стрелки, нарисованные разметочной краской, они ведут от окошка заказов к окошку кассы, от окошка кассы к окошку раздаточной — короче, туда, где вы, не отрывая задницы от сиденья, можете получить заворот кишок всего за пять долларов.

— Пусть они в жопу себе сунут эти стрелки, — уверенно сказал Севрюгин.

Он свернул с шоссе, закатил машину на стоянку и, опустив локти на сигнал, стал ждать. Сигнал гудел трубным голосом раненого динозавра. Через минуту из ресторана показалась фигурка, затянутая в красно-желтый клетчатый передник.

Фигурка бежала, разбрасывая в стороны полные загорелые икры, придерживая рукой алый козырек на голове. Над верхней губой у девушки высыпал пот, она дышала, как баян с продырявленным мехом, — но все равно улыбалась. Профессия.

— Ты сколько пачек в день выкуриваешь? — спросил Севрюгин, продолжая давить на сигнал.

— Полторы, — помедлив, ответила девушка.

— С завтрашнего дня будешь курить не больше полупачки — иначе поговорю с твоим шефом, он в полсекунды рассчитает. Поняла?

— Поняла.

Сигнал умолк.

— Тогда тащи сюда хрустящий яблочный пирожок и большой стакан молока. И побыстрее.

Через пять минут Севрюгин доедал пирожок, просыпая крошки на колени и на пол.

Пирожок не был бы таким вкусным, если бы девчонка с алым козырьком не растрясла немного свой жир и не вспотела под красно-желтым передником. Даже наполовину не был бы таким вкусным, точно. Вот один из маленьких секретов Севрюгина, которые помогают ему жить.

Он открыл дверцу, стряхнул крошки на асфальт и стал ждать. Рядом на сиденье лежала толстенная книга с завлекающим названием «Норман Мейлер. Призрак Проститутки». Проститутки Севрюгина в принципе интересовали, но не в книгах. Он не любил книг, и эту читать не станет, даже сейчас, когда делать абсолютно нечего. Не в его привычках читать книги. Хотя две последние недели он был частым гостем в книжных магазинах. Но привлекали внимание странного покупателя не авторы, не названия, не серии и не оформление. Единственное, на что он обращал внимание, — на количество страниц. Вначале Папа отдал приказ подыскать что-то страниц на двести, и он купил «Справочник рыболова», потом был сборник Агаты Кристи — триста двадцать четыре страницы. «Три мушкетера» вытянули на четыреста шестьдесят страниц… Но все это было абсолютно не то. Даже «Орфографический словарь» (658 стр.), которым при желании можно нанести черепно-мозговую травму, — и тот никуда не годился.

А вот сегодня Папа рискнул поставить на… как его?.. На какого-то Нормана Мейлера. Да. Возможно, этот Мейлер нормальный парень: не педрило, не наркоман, не член союза инфицированных СПИДом. Возможно. Как-никак целых 814 страниц человек написал. Восемьсот четырнадцать! Правда, если отбросить последнюю непронумерованную страничку, то будет 813. "Правильно, — с удивлением подумал Севрюгин. — Восемьсот тринадцать. И в то же время как бы восемьсот четырнадцать.

Как я раньше не подумал?"

Он перевернул книгу, откинул заднюю обложку, достал оттуда новенькую хрустящую сотку, аккуратно вложил ее в свой бумажник.

Зачем вообще вся эта канитель с книгами? Полковник мог сказать: «С вас восемьдесят одна тысяча баксов и еще три-четыре сотни сверху!» И точка. Все ясно и понятно. Зачем засирать друг другу мозги?

На соседнее стояночное место, отмеченное косой белой линией, закатился темно-синий «жигуль» с такими же темно-синими тонированными стеклами.

Стекло опустилось наполовину, открыв мощный округлый череп, припорошенный с боков редкими седыми волосами. За темными очками прятались глаза — тоже темные, густого карего цвета. Глубокие, как пистолетные дула.

— Здравствуйте, Николай Петрович, — сказал Севрюгин, поспешно опуская свое стекло.

Он старался держаться почтительно, без панибратства и в то же время уверенно.

Однако уверенность давалась ему с трудом. Никто не верил, что Череп «повелся».

Если раньше не брал, то с чего начинать в таком возрасте и при таких перспективах? Может, ему нужен повод? Сейчас налетят мордовороты в камуфляже и масках, выволокут Севрюгина из машины и размажут по асфальту, так что молоко выльется из разорванных кишок… А потом навалятся на остальных…

Но ничего подобного не произошло. Череп кивнул и показал в глубь своего салона: садись, поехали. Севрюгин вышел из машины, сунул Нормана Мейлера под мышку, поправил болтающуюся серебристую пуговицу на блейзере и направился к «жигулю».

Едва он захлопнул за собой дверцу, машина плавно покатилась к шоссе.

Севрюгин щелкнул пальцем по лакированной суперобложке:

— Мировая книга, Николай Петрович. Бестселлер. И толстая. Восемьсот четырнадцать страниц.

Череп неопределенно кивнул.

— Прошлый раз я тебя предупреждал: больше за мной не ходи. Было?

— Прошлый раз было шестьсот пятьдесят восемь, — сказал Севрюгин.

— И я швырнул их тебе в рожу. Было?

— Я много о чем успел передумать с той поры.

— О чем же?

Севрюгин вздохнул.

— Я знаю одно: вы любите литературу, Николай Петрович. Любите, как ни крути. И я хочу, чтобы вы обязательно прочли эту книгу.

«Жигуль» свернул на 13-ю Парковую, потом на Сиреневый бульвар, на 11-ю Парковую и — обратно на Щелковское, затянув горячую асфальтовую петлю вокруг двух многоэтажных кварталов. Когда вдалеке показалась красная крыша «Макдоналдса», Череп свернул на обочину и притормозил.

— Два месяца, — отрывисто бросил он. Лоб его сморщился, как ковровая дорожка.

— Три, — быстро ответил Севрюгин. — Вы спокойно, не торопясь, прочтете ее, и через три месяца я передам вам новую книгу. Такого же объема.

— А почему у тебя глаза бегают? — брезгливо спросил Череп, — От нервов. Но глаза тут не главное. Положитесь на мое слово. Оно немало стоит в этом городе.

Череп положил книгу на колени, неохотно, будто через силу, пролистал. Каждая страница была заложена стодолларовой купюрой. 100… 100… 100… 100… 100…

100… 100… Л00… 100… 100…

— Два месяца, — он с силой захлопнул книгу и бросил на заднее сиденье. — И не думайте, что вам все дозволено. Я прекращу это в любой момент.

— Конечно, конечно… Мы все понимаем. Там за суперобложкой тетрадный лист. Папа набросал кое-какие соображения насчет нашей дальнейшей работы. Совсем немного — пунктиков пять или шесть… Да и не в формальностях дело. Жизнь вносит коррективы, на эти случаи есть телефон, верно? Главное, что мы протянули друг к другу мостик этого самого… взаимопонимания. Верно, товарищ полковник?

— Ни хера не верно! — отрезал Череп. Он повернул ключ в замке, с пол-оборота завелся и поехал к стоянке.

— Один мой коллега никак не хотел поверить, что вам понравится моя книга, — Севрюгин потеребил серебристую пуговицу, рискуя оторвать ее напрочь. — Мы с ним даже поспорили, ставки были довольно серьезные, так что… Словом, я очень рад, Николай Петрович.

«Жигуль» остановился метрах в двадцати от «Макдоналдса», не съезжая с шоссе.

Череп перегнулся через Севрюгина, распахнул дверцу с его стороны и сказал:

— Не думайте, что купили меня с потрохами. Я вам не друг и не холуй. Если я иногда закрою на что-то глаза, то только потому, что сам так решил. Ты меня понял? Так и передай своему Папе. И пусть не зарывается, а то я мигом превращу его в маму!

Оказавшись на улице, Севрюгин с облегчением перевел дух.

Через час Севрюгин стоял перед витриной небольшого рыбного магазинчика на Рубцовской набережной и что-то долго внимательно разглядывал там, будто пытался найти прыщик на собственном отражении в стекле. Он сделал дело, даже два. Теперь оставалось повеселить душу.

— Есть свежий палтус, — сказала продавщица. — Очень вкусная рыба, без костей.

— Свежий?

— Свежий.

— Э-э нет. Свежего палтуса я мог купить и на Черкизовской, и на Стромынке, и на Маросейке. Мне нужна рыба с душком, у которой живот вот-вот сам расползется.

Понимаете?

— У нас вы такой не найдете и не высматривайте, — отвернулась продавщица.

— Брось, подруга, — по-свойски сказал Севрюгин и поиграл соболиными бровями. Он нравился женщинам и знал это. Правда, только тем, которые еще не успели его узнать.

— Я не из торга, не из газеты и не из общества защиты прав потребителей. Сын упросил купить ему одного зверя, гада такого здоровенного, называется: голубой амазонский рак. Гвоздь клешней перекусывает. И питается, сволочь, одной тухлятиной, на палтуса вашего он даже смотреть не станет. Я второй день рыщу по всей Москве, ищу подпортившуюся рыбу — никто не сознается, что есть такая.

Глаза у продавщицы расширились.

— Где вы этого зверя держите-то?

— Аквариум из триплекса на полкомнаты. На полу стоит, ставить больше некуда. Я говорю сыну: кто-нибудь из нас обязательно туда свалится, и тогда…

— Минутку.

Продавщица нырнула в дверь, ведущую к подсобкам, тут же вернулась, сжимая в вытянутой руке прозрачный мешочек.

— Вот, — сказала она. — Это то, что вам нужно.

В мешочке свернулся подковой сазанчик, весь желтый, распухший. Севрюгин остолбенел от счастья.

— Ну и угодила, подруга! — радостно сказал он.

— Берите скорее, иначе развоняется, всех покупателей нам распугаете.

Севрюгин ловко вьщернул из кармана черный шуршащий пакет, раскрыл его; продавщица опустила туда рыбу, Севрюгин перехватил верх пакета тугим узлом, не выпустив наружу ни одного кубического миллиметра воздуха — и при этом еще умудрился сунуть девушке в ладонь сложенную в несколько раз купюру.

— Зачем? — негромко удивилась продавщица.

— Я купил то, что долго искал. Теперь всегда буду приходить только к вам.

Севрюгин еще раз качнул на прощание бровями, сверкнул белозубой улыбкой — и бодро направился к выходу.

— Минутку!..

Он обернулся. Продавщица смотрела влажными глазами, в которых читалась трагедия всей ее молодой зряшной жизни, вдруг оплодотворенной большим чувством.

— У вас… У вас пуговица сейчас оторвется, — смущенно выдавила девушка. — Вы ее лучше спрячьте в карман, жена потом пришьет.

Севрюгин внимательно осмотрел себя, подергал обвисшую серебристую пуговицу на блейзере.

— Ничего. Авось не оторвется.

Он подмигнул и захлопнул за собой дверь. Потом Севрюгин перешел улицу и подошел к телефону-автомату.

— Я буду через полчаса, Малыш, — обронил он в черное эбонитовое сито трубки. — Соберите людей. Есть хорошие новости.

Севрюгин медленно повесил трубку на рычаг таксофона и, прежде чем сесть в машину, улыбнулся круглой красной роже на рекламном щите LG Electronics. Но улыбка была не столько веселой, сколько угрожающей.

Ровно через тридцать минут он, как и обещал, прибыл на место. Ореховая дверь под вывеской «Днипро» была заперта, за стеклом белела универсальная табличка «Переучет». Севрюгин постучал. Табличка отъехала в сторону, в ореховой раме мелькнуло побитое оспой лицо. Дверь тут же распахнулась.

— Все на месте, — произнес человек в белом фартуке, пропуская Севрюгина внутрь.

— Даже Папа приехал. Он, кажется, догадывается, что за новость ты привез.

— Хорошо, Малыш.

Севрюгин пересек пустой обеденный зал, сверкающий хромированными ножками перевернутых на попа стульев, прошел на кухню. Вся басманная контора собралась здесь: Рустам, Кровля, Шайн, Два-Кило, Зебра, Мальков и Шалимо. Папа сидел, широко расставив толстые короткие ножки, уложив локти на холодную электроплиту, и буравил Севрюгина острым тугоплавким взглядом.

— Смотрите, сияет, как надраенный самовар, — сказал Папа, кивая конторским. — Ну что, взял?

— Взял, — просто сказал Севрюгин. Пакет с тухлой рыбой он бросил в угол. — Я же говорил — все дело в цене. Замначальника ГУВД полковник Миролевич потянул на восемьдесят одну тысячу четыреста долларов. Это недорого. С учетом его перспективности, разумеется.

— Хера нам его перспективность, — толстая шея Папы, складками стекающая на воротник сорочки, покраснела. — Главное, уже сегодня можем работать не стесняясь. И посылать всех в задницу!

— И гребись оно все в рот, — веско сказал Шайн, доставая специально припасенный для такого случая литровик «Баллантина». Малыш приволок охапку хрустальных стаканов на толстой «платформе», Зебра отправил кого-то из своих за тунцами в масле, два повара в темпе вальса резали тонкими пластинками лиловый астраханский лук, поливали его кислым сухим вином и припудривали черным перцем — готовили любимую закусь для Папы. Настроение у всей басманной конторы разом подпрыгнуло, и только Кровля сидел тусклый, хмурый и остервенело жевал свою жвачку.

Севрюгин присел на край плиты, снял свой небесно-голубой блейзер, с силой рванул пуговицу. Пуговица осталась в его руках, вслед за ней потянулся гибкий тонкий провод. Устройство для скрытой видеосъемки имело тарабарское кодовое наименование и более понятное сленговое обозначение «Рыбий глаз», в России их еще не видели, даже в КГБ такой модели не было. Слишком дорого, у государства таких денег нет. А у Папы есть. За «Рыбий глаз» контора когда-то отвалила пять «штук», так что если быть точным, на именном ценнике полковника милиции Н. П. Миролевича должна стоять цифра 86 400.

Папа сунул в карман протянутый Севрюгиным прибор, снова протянул руку. На этот раз в пухлую ладошку легла маленькая аккуратная кассета.

— Что так долго?

— Крутил по городу на всякий случай, проверялся…

На самом деле Севрюгин переписал пленку для себя. Действительно «на всякий случай».

— Сегодня банька за счет конторы. И курево, и порево, и все остальное. Зебра в Мытищах одну евреечку раскопал, на ней клейма негде ставить, но похожа на молодую Варлей, как я не знаю кто — одно лицо, одна фигура, представляешь? Это, я тебе скажу…

— Спасибо, Папа, — сказал Севрюгин. — Только сначала я хочу стребовать должок у Кровли. Две недели назад он поспорил со мной, что полковник в глаза мне наплюет и не возьмет ни цента.

— Ну, раз так — дело святое, чего там, — развел Папа руками. — На что спорили?

Севрюгин нашарил взглядом хмурое жующее лицо в дальнем конце кухни.

— На протухшую рыбью требуху. Сырую, без специй.

Все знали, что полковник тут ни при чем. Когда в прошлом году Севрюгин подсел, Кровля пришел к его бабе, насильно влил в горло пару стаканов водки и повалил на койку. И еще ходил пару месяцев, пока не надоела. А когда надоела — привел трех дружков и поставил ее «на хор», а сам сидел, смотрел, посмеивался. Настенка Кровле давно нравилась, да все нос воротила, считала его ниже себя, вот он и отыгрался по всем статьям. Севрюгину пятнадцать лет корячилось, а то и вышак, только кто ж мог знать, что он через шесть месяцев откинется! Те трое в организацию не входили, поэтому уже давно гнили в земле, но Кровлю он из-за бабы трогать не мог… Хотя ясно было — добра между ними не будет и просто так это дело не кончится.

— Спор — дело святое, — повторил Папа. — Это как карты: проиграл — плати!

…Кровля гасил свой должок в подсобке, куда уборщицы складывают грязную ветошь, швабры и ведра. Севрюгин и Два-Кило сидели рядом, зажимая носы смоченными одеколоном платками. У Севрюгина в руке пистолет, ДваКило светит фонариком, чтобы все было без мухлежа, — но взгляд его упрямо блуждает по стене. Все остальные, включая Папу, стоят в коридоре и, вытягивая шеи, следят за манипуляциями проигравшего.

Кровля не стал биться головой о стену или предлагать Севрюгину деньги; все равно не помогло бы. Он прихватил с собой пустую пол-литровую банку, столовую ложку, салфетку и полнехонький стакан виски. Устроившись в подсобке, Кровля осторожно надрезал сазанчику вздувшийся желтый живот и выдавил содержимое в банку, стараясь на запачкать свой новехонький спортивный костюм. Кто-то из конторских блеванул в коридоре. Кровля даже ухом не повел. Он тщательно перемешал ложкой вонючую коричневую жижу, в которой плавали осклизлые кишки, заправил салфетку за воротник. Выдохнул. И — выпил. В три долгих могучих глотка.

Никто не выдержал, все отвернулись. Только Севрюгин смотрел на Кровлю, провожая глазами проваливающийся кадык, улыбался. Когда Кровля выронил опустевшую банку и, не переводя дыхания, стал шарить рукой, Севрюгин сам протянул ему стакан;

Кровля чуть вместе с виски стекло не сожрал. А потом отдышался немного, лучком заел. Взглянул на Севрюгина — будто отрыжкой тухлой из глаз шибануло.

Только Севрюгину на это начхать.

— Ты ж понимаешь, старик, — сказал он. — Договор дороже денег.

— Понимаю, старик, — с трудом выговорил тот. — Я все понимаю…

В последней фразе прозвучала угроза, но Севрюгину на нее было наплевать.

А потом контора принялась гудеть, как и намечалось ранее. Все, что Севрюгин в этот вечер ел, пил и трахал — все казалось ему вдвойне вкуснее и приятнее.

Мытищинской девочке, которая и в самом деле как две капли воды оказалась похожа на молодую Наталью Варлей, он напихал полные трусы «зелени», тысячи три, не меньше. И букет колючих роз — туда же.

Севрюгин хорошо знал, в чем заключается маленький секрет, который помогает ему жить: много-много западла, ничего больше.

* * *

Тиходонск.

День "X". Х… вый день.

За завтраком Сергей с отцом остались одни. Мать сварила целую кастрюлю молочной овсянки и ушла то ли к Зине, то ли к Маше, то ли в парикмахерскую, а может, и на массаж — она очень занята, и за всеми ее делами трудно уследить.

— А ты почему не на работе? — спросил Сергей отца.

Игорь Матвеевич размазал кусок тресковой печени по куску хлеба, положил сверху огуречный кружок, протянул сыну. Овсянку оба не любили.

— Справятся. Ничего, что требовало бы моего вмешательства, на сегодня нет. А появится — найдут…

— Думаешь, справятся? Они же ничего не могут, эти дармоеды. — Сергей отхватил от бутерброда большой кусок. Жевал с наслаждением, запивая горячим, как вулканическая лава, кофе. Разбитое на прошлой неделе лицо почти поджило.

— Они не дармоеды, — сказал отец, укладывая на тарелку рядом с собой еще один бутерброд. Печень размазана ровно и аккуратно, будто здесь поработал специальный каток-вибратор. — Они не дармоеды, Сережа. У меня два толковых, образованных зама, каждый из которых способен встать у руля и не завалить дело. Да они, по сути, уже стоят там. Рулят. Им это нравится: пи-бип, три румба влево, три румба вправо. Кайфуют как хотят. А дармоед — это я. Когда-то давно я запустил эту машину, смазал колесики, а сейчас лишь хожу да покрикиваю на них, да кладу денежки в карман. Ну и, конечно, представляю контору в райкоме, горкоме, исполкоме. Ну и, конечно, утрясаю все проблемы: поставки асфальта, лимиты на бензин, ревизии, КРУ, ОБХСС. Без меня они никто. Знаешь, на что это похоже?

Отец почему-то оглянулся.

— На капитализм. Я — хозяин, а они — управляющие. Наемные работники. Только сейчас зарплату им плачу не я. Сейчас государство платит и мне, и им. Ну а все, что сверх зарплаты, то им действительно даю я. А пройдет какое-то время и если курс не изменится, то я подгребу все хозяйство под себя… Будет фирма, и будет хозяин. Я.

Сергей выпил свой кофе, зарядил в турку еще порцию. Отец всегда варит себе сам, у него получается крепкая густая пенка, которая еще долго пузырится на дне чашки высоким белым амфитеатром, когда кофе давно уже выпит. Ни у матери, ни у Сергея так не выходит, сколько они ни пытались.

— Смотри, нагреют они тебя, отец, — эти твои толковые и образованные. Кинут, по-нашему.

Игорь Матвеевич даже не рассмеялся.

— У каждого семья, Серега. Все они любят своих жен и детей, очень к ним привязаны. Не ко мне привязаны, заметь, а-к ним. Других бы людей я к себе и на пушечный выстрел не подпустил.

— Ты что, собираешься вгонять иголки под ногти их домашним?..

Отец отставил в сторону тарелку с остатками бутерброда, вытер руки салфеткой.

— Зачем такие страсти, сын? Ногти, иголки… Мы же не в гестапо играем.

Сергей вспомнил про Болеслава, общагу номер два, Родьку и то, что ему предстояло. Сразу испортилось настроение.

— Вот смотри, — продолжал отец. Он взял из вазы толстошкурое зимнее яблоко, подбросил в руке.

— Предположим, яблоку иногда хочется упасть не вниз, а — вверх. Или вбок.

Куда-нибудь не туда, короче. Существует много разных соблазнов, мои люди подвержены им не меньше других. Но есть еще и закон всемирного тяготения. И яблоко всегда падает вниз.

Сергей подумал, сейчас он бросит яблоко. Вместо этого отец тонко очистил его, ни разу не порвав глянцевитую спиральную стружку, разрезал на две половинки, одну положил на тарелку Сергею.

— Плевать сейчас все хотели на закон, — сказал Сергей. — Особенно там, где крутятся большие деньги.

— Ну, понимаешь… Есть законы и законы. Одни обсуждают, принимают, печатают в газетах, только всем на них наплевать. И есть другие… Когда я заведовал базой, мне позвонил коллега-Иван Афанасьевич Бибиков из Ставрополя. Так, мол, и так, едет ревизия, нужно закрыть недостачу… А недостача по тем временам огромная — триста тысяч! Расстреливали, кстати, уже за десять. Ну я ему и перебросил за ночь машину товара. Без расписок, накладных — без всего, под слово! Он перекрутился — и все вернул. Причем ни он, ни я по-другому поступить не могли.

Иначе Система нас бы отторгла.

— Это тот самый Бибиков? — Сергей указал пальцем вверх.

— Да. Потом он хорошо поднялся…

Отец замолчал и быстро прикончил свой кофе. Он не любил углубляться в подробности и сейчас должен был сменить тему.

— Да гори оно все огнем, Серега. Сегодня я нацелился посидеть в погребке у Шварца, в бильярд погонять, а потом обставиться пивом, чтобы меня за бокалами не видно было. Или на Дон — Коников себе новую базу построил — «Хилтон» да и только! А можно катер взять… В такую жару на реке ох и клево! А ты, я слышал, сессию сдал?

— Сдал, — сказал Сергей. Особой радости по этому поводу он не испытывал.

— Так в чем дело? Пошли вместе. «Наш Вилли пива наварил и нас двоих позвал на пир…»

Пахан интересовался его учебниками и изучал хрестоматии добросовестней самого Сергея.

— Пошли. Зою возьмем, если ты не против. А если против — не возьмем.

Зоя была постоянной любовницей отца. Давно, уже пять или шесть лет. Сергей застукал их когда-то на базе горисполкома, она смазывала отцу спину кремом для загара. Отец не смутился, он никогда особо не скрывался, даже не предупредил:

«Мол, смотри матери не говори!» Сергей, естественно, и так ничего рассказывать не стал.

В отличие от других его телок, Зоя совсем не похожа на секс-бомбу. Она на голову ниже отца, у нее белые, словно выгоревшие, волосы, ноги с выступающими вперед коленками, как у девчонки-девятиклассницы, а бедра не касаются друг дружки внутренней частью, будто она все время сжимает между ногами невидимый воздушный шарик. Зоя возглавляет рекламный отдел отцовской фирмы, там у нее своя контора в конторе; несколько раз Сергей по ее просьбе выдумывал сюжеты и слоганы для кампаний — если они проходили, Зоя выплачивала процент.

— Нет, — сказал он. — Я не пойду.

— Почему?

Отец набычился.

— Ты из-за Зои? — спросил он. — Говорю тебе: я не собирался ее никуда брать, мы и не договаривались с ней ни о чем. Она торчит на работе, трясет за грудки художников, чтобы к первому июня сдать дюжину рекламных щитов-жалюзи… Может, и не пошла бы еще.

— Зоя тут ни при чем, пап. У меня встреча. Важная.

— Не проблема. Встречайся, решай все свои дела — а потом дуй сюда, я тут кое-что подготовлю, оденусь, почитаю в конце концов… А?

Сергей дорого бы дал, чтобы не обижать его. На самом деле отец не просто решил отдохнуть денек от своей конторы — он хотел побыть вместе с ним, прогуляться, попить пивка, поговорить о том о сем. Возможно, о женщинах. Возможно, об этих зеленовато-желтых пятнах на припухшем еще слегка лице. Отец всегда говорил с ним. Даже когда Сергею было восемь месяцев и он даже на «а-а» и «пи-пи» никак не реагировал — отец подолгу рассказывал ему всякие байки, когда укладывал спать. И в пятом классе, когда Сергей перешел в другую школу, где его тут же прозвали Глист (тогда еще он был худой и длинный) и дня не проходило без драки и слез, — отец купил билеты в дом отдыха, неделю учил его удить форель, разделывать ее, жарить в золе, завернув в фольгу. Драться тоже учил. И говорил все время, спрашивал, рассказывал.

«Только теперь разговорами не поможешь, — подумал Сергей. — И даже все твои шустрики охранники, папа, ничего не сделают».

— Не могу, — тихо сказал он.

— Может, ты с девушкой хотел встретиться?.. Так бери ее с собой, какие проблемы!

Возьмем два номера, да и на катере кают достаточно!

Сергей мотнул головой.

— Нет. Ничего не выйдет.

Отец посидел немного, встал, сложил тарелки и чашки в посудомоечную машину. «Наш Вилли пива наварил… собрал жиганов двенадцать рыл…»

— Я видел, у тебя новая бейсболка «стартеровская», — сказал он обычным своим тоном. — Не дашь на денек прикинуться?

— Бери. Только она велика тебе будет.

— Ничего… Сейчас, говорят, это модно. Кстати, в Штатах секта есть, мормоны, они в любую жару жилеты и глухие сюртуки носят. Да и наши староверы никогда не разоблачались…

— Чего это ты вспомнил?

— Не знаю, — отец натянул шорты, бейсболку и теннисные туфли, рассовал по карманам деньги, ключи, дистанционный пульт от машины. — Ладно. Монеты есть?

На…

Он протянул новенькую зеленую бумажку. Сергей молча взял, сунул в карман. На душе у него кошки скребли. Вид у отца невеселый, хоть он из кожи вон лезет, чтобы не показать этого. Ни в какой погребок он не пойдет и на Дон скорее всего не поедет. Наверное, заберет Зою из конторы и весь день будет жарить ее на какой-то хате. А потом разругается с ней… Потому что ему уже пятьдесят пять. И он собирался провести этот день совсем по-другому.

* * *

Капитан дал ему вторую попытку. Сегодня он ждет ровно в 14.00 в какой-то сраной пельменной.

Сергей пришел на десять минут раньше — думал, поиски займут гораздо больше времени. А пельменную заметил еще за квартал, вывеска — на полдома, огромная и яркая, будто для слепых. Зашел внутрь. Девушка с белыми, как рыбье мясо, ногами спросила, что он будет заказывать.

— Водка есть? — неожиданно для себя самого спросил Сергей.

— Только пиво.

— Холодное?

Сергей взял бутылку, вышел на задний дворик и встал в теньке под навесом.

— В сторонку, парень.

Двое рабочих в засаленных безрукавках на голое тело вынесли из пельменной пластиковый стол и два стула.

— Вот спасибо, мужики, — сказал Сергей. — Теперь бы еще кровать на два посадочных места и вашу раздатчицу в кружевном пеньюаре.

Рабочие посмотрели на него, как на описанную собаками трансформаторную будку, молча развернулись и ушли. Сергей присел, допил пиво, выкурил сигарету, посмотрел на мертвые, утонувшие в раскаленном небе облака. Когда собрался уже зайти внутрь, проверить — на месте ли капитан, Агеев сам появился. С толстой газетой под мышкой.

— А ты уже здесь, — сказал он спокойно.

— И давно, — сказал Сергей. Сердце колотилось.

Сейчас капитан подаст руку, а он отвернется и сплюнет в сторону. Такую штуку он придумал, чтобы оскорбить Агеева и тем самым компенсировать свое унижение.

Только придумать — это одно, а сделать — совсем другое. И он не был уверен, что осмелится на столь дерзкий жест. Но ситуация разрешилась сама собой — капитан руки не подал.

Агеев сел за столик; прежде чем его зад успел коснуться пластикового стула, припорхнула раздатчица и поставила на стол тарелки с политыми сметаной пельменями и зеленью.

— Ну и что? — спросил Агеев, нанизывая вилкой первый пельмень.

Сергей пожал плечами.

— Пришел вот, сижу.

— Хорошо. Что принес?

Сергей промолчал. Молчал и Агеев, отправляя в рот второй, третий, четвертый пельмень. Дешевые магазинные пельмени из собачьего мяса. Сидит, травится, елки зеленые… Вон через дорогу кафе «Охотник», там всегда свежая поджарка и фаршированные окорочка под домашнее кисленькое винцо — сходил бы туда, козел.

Агеев молча развернул газету, отыскал любимую страницу, положил перед собой на стол — так же молча сдвинув в сторону Серегин локоть. Читал и продолжал есть дальше.

Пятый, восьмой, десятый.

— А что я должен был принести? — не выдержав, спросил Сергей.

Одиннадцатый, тринадцатый.

— Я не понимаю: так вам от меня что-то нужно или нет?..

Четырнадцатый, пятнадцатый. Агеев загнул краешек газеты, дочитал абзац на другой стороне.

— Я… — начал Сергей.

Но капитан перебил его, не отрывая взгляда от газеты:

— Если принес, выкладывай. Если нет, ступай отсюда, не мельтеши.

Сергей сглотнул. Хватка была железной, не вырваться. Причем выходило так, что у него ничего не просят и ни к чему не принуждают, просто ждут, чтобы он сам сел голым задом на горячую плиту. Добровольно. Он напрасно надеялся, что машина где-то не сработает, забуксует, что его просто напугали немножко, а потом посмеялись и забыли; что всемогущему Управлению триста лет не упал какой-то студент, за всю свою жизнь опубликовавший не более десятка крохотных заметок.

Да, он надеялся. Все эти дни и часы.

— А рапорт?.. А эти… Коливатов и… — спросил он тихо.

— Не переживай. Тебя вызовут, когда надо будет. Найдут. Повестка, расписка — все как полагается. Бегать за нами тебе не придется, поверь.

Сергей поднялся. Агеев подцепил на вилку последний пельмень и возил им по тарелке, собирая остатки сметаны.

— Папа наверняка выбьет для тебя самую лучшую камеру в сизо, где меньше всего «отрицал» и отмороженных, — Агеев говорил, уткнувшись в газету, словно читал вслух. — Парень ты здоровый, крепкий, а если еще поведешь себя там по-умному, будешь жить не хуже других. И годика через три на всей Тиходонщине не будет журналиста, который бы ботал по фене лучше тебя. Большой жизненный опыт, глубокое знание предмета, специализация, которую невозможно получить ни за какие деньги. На тебя будет спрос, Курлов. Ты станешь монополистом в своей области.

Лучшие издания — твои. А потом… У нас был похожий случай с пареньком вроде тебя. Он сейчас в «Московском комсомольце» ведет отдел. Счастлив, доволен. Нашел себя в жизни…

За долю секунды до того, как капитан прикончил последнюю помидорную дольку, раздатчица принесла и поставила на стол чашку с кофе. Ее белые икры были сплошь усеяны пупырышками, будто девушка мерзла, и редкие жидкие волоски на ногах торчали торчком.

— Второй кофе? — спросила она, глянув на Сергея.

Агеев отрицательно покачал головой. Раздатчица быстро ушла.

Сергей уже жалел, что поднялся. Вся лихость ушла в землю, как электрический ток.

Ему совсем не улыбалось стать лучшим среди журналистов специалистом по парашам.

Но дело даже не в этом. Уйти сейчас — это значило ждать и бояться: неделю, месяц, год.

— Что с Антониной? — спросил он.

Капитан выпил кофе и поднялся.

— У нее словесный понос. В остальном — жива и здорова.

— А что она…

— Четырнадцать тридцать, молодой человек, — Агеев подкрутил свои часы. В механизме что-то негромко пискнуло.

— Меня ждут люди. До свиданья.

Сергей понял, что спекся. Спекся окончательно. Стараясь не отдавать себе отчета в том, что делает, он быстро достал из кармана сложенный вчетверо лист стандартной бумаги для пишущих машин и недорогих принтеров, протянул капитану.

Будто стакан тормозной жидкости выпил залпом.

— Вот…

— То-то! Чего же ты целку строишь?

Коротко хрустнула бумага. Агеев развернул листок, просто тряхнув его, как встряхивают градусник, просмотрел отпечатанный на матричном принтере текст.

— Так не годится, — сказал он, покачав головой. — В следующий раз пиши от руки, это в твоих же интересах. Текстовый файл очень трудно уничтожить, практически невозможно, а регенерируется он довольно легко. Понял?.. Теперь смотри сюда.

Внимательно.

Из маленького нагрудного кармашка Агеев достал визитку, развернул ее обратной стороной. Там был написан телефон, ниже — время и число. Сергей потянулся, чтобы взять визитку, Агеев убрал руку.

— Учись держать все в голове. Позвонишь из автомата в указанное время по указанному телефону, тебе скажут, что делать дальше. Не пытайся подключить к аппарату диктофон, человек на другом конце провода сразу узнает об этом, разговор тут же прекратится. Наше сотрудничество — доверительное и добровольное.

Никакого насилия с нашей стороны, никакой двойной игры — с твоей. И еще…

В невыразительных глазах капитана колыхнулось какое-то сильное чувство.

— Может, тебе и нравится быть педерастом, но мы с ними дел не имеем. Я сам подберу тебе псевдоним, и в следующий раз ты перепишешь подписку заново. Ты меня понял?

Прежде чем Сергей успел кивнуть и сказать «да», Агеев уже выходил из дворика, внимательно глядя под ноги, чтобы не ступить в собачье дерьмо.

— Дважды отпидорашенный… — бормотал про себя Сергей, словно на автопилоте шагая из переулка в переулок. — Или — «отпидораженный»? «Отпидоренный»?.. Надо будет спросить у кого-нибудь.

* * *

— У меня плохо получилось? — сказала Светка Бернадская. — Я что-то делала не так?

— С чего ты взяла? — Сергей скосил на нее глаза. Поднимать голову было лень. — Все хорошо. Честно.

— Тогда почему ты молчишь?

— Я перевариваю. Ляг, успокойся.

Вначале он хотел найти отца, подъехал к Шварцу, где выковали тиходонские денежные тузы, объехал несколько отцовских излюбленных баз на Левом берегу.

Пусто. Заглянул на кониковскую новостройку — действительно ЭльКувейт. Там особенно не полюбопытствуешь: сразу же появились коротко стриженные мальчики в камуфляжных куртках и с милицейскими рациями в руках. Но отцовской машины на стоянке не было. На работе отец тоже не появлялся.

Сергею позарез надо было кого-то найти. Прямо-таки детский страх, трясучка, будто лежишь один в темной спальне и мерещатся всякие ужасы и надо прижаться к родному теплому телу, ощутить знакомый запах, чтобы все страшное бесследно растворилось в ночи.

И он нашел Светку Бернадскую. Ее мать заставила их выпить перед уходом по чашке молока и сказала, чтобы они были осторожны. «Время сейчас такое… Я на вас очень надеюсь, Сережа». Сергей сказал, что она может не волноваться. Потом усадил Светку в свою раздолбанную «пятерку», отвез на Левый берег и без особых церемоний трахнул прямо в машине. Совесть мучила недолго: Светка давно была не девочкой, это точно.

— …Мне надо искупаться, — сказала она, усаживаясь на сиденье и сворачивая влажное покрывало под собой. — Пойдешь?

— Пойду. Только отъедем чуть дальше, здесь дно плохое.

На многие километры берег захламлен высохшими корягами, будто скрученными церебральным параличом. Плавать здесь опасно, зато удобно жарить шашлыки.

Сегодня будний день, людей нет, ни одного дымка на горизонте.

— Вот там, — Сергей показал на маленькую бухточку, окруженную подковкой желтого песка. — Там мелко и вода всегда выше градуса на три, чем на городском пляже.

Светка голышом выпрыгнула из машины, побежала к воде. Покрывало отпечаталось на ягодицах красным узором. Сергей опустил ноги в теплый песок, большим пальцем вырыл ямку, бросил туда перевязанный узлом презерватив. И засыпал его.

До армии у него не было ничего с девушками, в смысле серьезного, — что бы там ни говорили о распущенности начальнических сынков. Так, поцелуи, объятия, расстегнутый после мучительных усилий лифчик. И все. В армии один сверхсрочник по фамилии Шаббе, волжский немец, сказал Сергею: «До двадцати пяти лет ты должен передрать их всех, начиная от маминых дочек и кончая портовыми проститутками — чтобы наесться и успокоиться. Перебесишься — тогда можешь спокойно жениться».

И отец дал похожее напутствие, только приличными словами и с другой мотивировкой: «Тебе надо пройти мужскую закалку. Главное — осознать, что никакие они не богини и молиться на них не надо. Кто этого не понял, у того с бабами большие неприятности». Не столько выполняя эти рекомендации, сколько по велению естества, Сергей ворвался в гражданскую жизнь, как сексуальный болид, и уже через год не помнил всех своих девушек по именам.

Сначала он высматривал в толпе высоких, большеглазых, прикинутых в безукоризненные мини и жакеты — вид у них такой, что начинаешь сомневаться: дают ли они вообще кому-то на этом свете?.. Давали. Не все, правда. И не сразу. Но те, что давали, оказались устроены именно так, как было нарисовано в учебнике по акушерству и гинекологии. Этим они сразу же отличались от богинь, мраморные изваяния которых Сергей многократно рассматривал в музеях.

Ничего возвышенного и неземного в них не было. Иногда удавалось обнаружить перхоть в гладких, пахнущих дорогими духами волосах. У одной очень красивой девушки Сергей заметил между пальцами ног что-то белое, похожее на след от мела, и спросил, что это. Девушка сказала, это салицилово-цинковая мазь, против шелушения. Потом он узнал, что так лечат грибковые заболевания. Каждое подобное открытие разочаровывало его все больше и больше.

Физиология. Голая физиология и ничего сверх того. Некоторые сами сдирали с Сергея одежду и были внутри как расплавленный воск, они хрипели и кричали; Сергей едва успевал сходить помочиться между двумя раундами. Некоторые были сухими, как прореха в войлочной обивке, и войти в них было возможно только прихлопнув себя пару раз по заднице толстой увесистой книжкой.

Однажды Сергей подумал: стоп, я, кажется, наелся.

Но он ошибался. Потом его тянуло к замужним женщинам, выдрессированным своими мужьями, для которых приключение с большим неутомимым мальчиком было что-то вроде полета на Луну. Они реагировали на любое, пусть даже самое затасканное ласковое слово; они научили его многим фокусам, вспоминая которые потом на лекции, Сергей с трудом удерживал рвущийся вверх шлагбаум. Аппетит приходил во время еды. Он спал с несколькими первокурсницами, которые в темноте, стягивая трусики, клялись, что делают это второй раз в жизни. От них чаще пахло потом и нечищеными зубами. Некоторые хотели попробовать «это» через задний проход.

Иногда они просили включить свет, чтобы рассмотреть настоящий, живой мужской член; иногда просили, чтобы он разодрал их пополам. Обычно Сергей плевал на эти просьбы.

Портовые проститутки брали недорого, на ощупь они были как омлет. Сергей попробовал с ними раза два, больше не рискнул. А потом на открытии агропромбиржи встретил одну из своих длинноволосых большеглазых «жакетниц». Она оказалась референтом председателя биржевого правления, смотрелась просто сногсшибательно, и Сергей опять засомневался: дает ли?.. Она дала ему после коктейля в огромном пустом актовом зале, ключи от которого Сергей стащил на вахте. Дала прямо на кафедре, схватившись руками за микрофонную стойку и выставив к Сергею вздернутый и круглый, как мячик, зад с влажной розовой пипкой под ним. На кафедре стояли пустой графин и стакан, они все время дзынькали, а девушка, свесив голову вниз, смотрела, как трясется Серегина мошонка. Улыбалась. И ее длинные волосы елозили по полу.

Короче, все завертелось по второму кругу.

…Волжский немец по фамилии Шаббе был трижды прав. Вначале Сергей бросался на них, как бык на красную тряпку, он лил в них сперму галлонами, как испорченный автомат на бензозаправке. Девушки с правильными чертами лица и стройными сильными ногами — их в Тиходонске пруд пруди!.. Но после пятого или шестого галлона до Сергея стало доходить, что «правильное лицо» — это еще не значит «красивое лицо». Нет, вернее: «красивое лицо» еще не значит «хорошее лицо». Были фигуристые девушки с обложки, умницы, не гулящие там какие-нибудь — внутри которых сидели и давили на рычаги паскудные бородавчатые старухи, големы, монстры. Во влагалищах у них всегда сухо и чисто. Там стоят медвежьи капканы.

Глаза у них пустые, пластмассовые, они почти незаметны на смазливой улыбающейся мордашке, и шлагбаум моментально вскидывается вверх: о-па, поехали!.. А капкан сработает, будь спок. Морально кастрированные мужики и парни — их в Тиходонске тоже пруд пруди.

Сергей вовремя научился вычислять по глазам. И сразу понял, что у него нет девушки. Своей девушки. С хорошим лицом, с глазами — пусть и не такими большими, как у «жакетниц»… Которой он мог бы сказать прямо сейчас: «Слушай, я никому не говорил об этом, даже Родику. Я попал в очень хреновую историю». И которая не намекнула бы в ответ, что он грузит сверх нормы.

Нельзя сказать, чтобы этот вакуум все время как-то поособому донимал его. В конце концов была ведь и Антонина, обычная красивая стерва, за которой Сергей ходил целых два месяца. И была — раньше еще — маленькая нескладная однокурсница по фамилии Балым, которая все на свете понимала. Но когда эта Балым сидела у него на коленях, голая, скрученная буквой "с", и судорожно двигала маленьким угловатым тазом — Сергей не чувствовал ничего, кроме стыда.

Зато вот: Светка Бернадская.

Вот она идет к машине, машет рукой: почему не купаешься? Вода — во!

Обычная мамина дочка (не девочка, правда). Зубрила. У нее трусы с какой-то цветной картинкой — мишки, попугаи, обезьянки — и пуленепробиваемый лифчик.

Серегин шлагбаум она как-то в горячке назвала «писун». Умора. Зато когда Сергей с Родиком сидели пьяные в машине, она вдруг села к ним и поехала в общагу — хотя на дух не переносит ни саму общагу, ни компании, которые там собираются. Курила ли она «дурь» вместе со всеми? Сергей не помнил. В любом случае по возвращении мама наверняка зарядила ей касторки куда надо. Зачем все это Светке нужно?

— Вода как парное молоко, — сказала Светка Бернадская, стряхивая волосы. Капли тихо дзынькнули по автомобильному стеклу. — Иди искупайся, так здорово!..

У нее высокая тонкая талия, двумя пальцами обхватить можно. Пальцы на ногах тонкие, хрупкие, почти детские. На лодыжке длинный шрам от какой-то старой операции. Черные волосы на лобке торчат в разные стороны; и почему у всех блондинок такие чернющие волосы?.. Сергей взял ее за руку — рука была мокрая, холодная, — усадил на песок, сел рядом.

— Светка, — сказал он. — Ответь мне, только честно: зачем тебе все это нужно?

— Что? — уставилась на него Светка.

— Тогда, в общаге. Сейчас. Ты понимаешь меня.

Она хотела сделать вид, будто думает. Рассмеялась.

— Не знаю. Ты спрашиваешь так, будто я затащила тебя сюда и долго чего-то добивалась. А?..

— Родик мог запросто протаранить на своей «Ланче» первый же осветительный столб.

Ты знаешь Родика. В «двойке» я вел себя по-идиотски, и все другие были не лучше.

Все как всегда, в общем. Почему ты сунулась туда?

Светка больше не смеялась. Она в самом деле думала. Обхватила руками колени, маленькие груди съежились, скользнули вниз, стали почти незаметны. Сергей неожиданно для себя самого поцеловал косточку на ее лодыжке. Белая, совершенно гладкая косточка.

— Ты когда-нибудь слышал «Purgeans»? — вдруг спросила Светка.

— Пур… Кого? — не понял Сергей.

— Группа из Балтимора, — сказала она. — Они были у нас в прошлом году — фестиваль «Некс-Стоп», помнишь?.. Их клавишник за два часа выступления штук восемь «Коргов» покрошил. Цигулева сказала тогда: полный хрюк. Помнишь?

— Нет, — сказал Сергей, — не помню.

— Они прилетают завтра в Тиходонск. Я обещала заму в «Вечерке», что возьму у них интервью для четвертой полосы. Сто двадцать строк. Пойдешь со мной?

— При чем тут «Вечерка»?

— Меня туда на летнюю практику определили.

— А-а, — сказал Сергей.

— Пошли. Тебе понравится.

Он встал и пошел к воде. Песок был твердым и теплым. Пошире размахнувшись ногой, Сергей подфутболил высохший, почти невесомый кусок деревяшки. Пенис тяжело качнулся взад-вперед. Светка догнала его и побежала рядом.

— Какой большой!.. — сказала она.

— Кто?

Светка стрельнула глазами вниз, снова рассмеялась. Передразнивала.

— Пи… Этот. Писун.

— Елки зеленые, — сказал Сергей. — Еще раз назовешь его так, ноги вырву.

— Ну а как он называется?

Сергей сказал. Светкино лицо вспыхнуло, словно красная сигнальная лампочка в игре «Угадай мелодию» — но смеяться она не перестала.

— Как-как? — переспросила она.

Сергей крикнул громче. Бернадская прыгнула в воду, плотно сдвинув длинные ровные ноги.

Вечер свалился как-то вдруг, без всякого предупреждения. Они долго ехали вдоль берега, дикие места сменились относительно ухоженным пляжем, потом пересекли мост; тела казались непривычно легкими, закон всемирного притяжения определенно барахлил. Сергей расслабился. Капитан Агеев и машинописный листок провалились в черную дыру памяти, как растворившийся в ночи детский кошмар.

— Цигулева сессию не сдавала, — вдруг сказала Светка Бернадская, будто разговаривая сама с собой. — Интересно, почему?

Сергей не ответил. Кошмар вернулся. Он отчетливо понял, что теперь никогда не избавится от него. Черт! Он с силой вдавил в пол педаль газа, «пятерка» напряглась, но поперла вперед, Сергей промчался по Южному шоссе, проехал мост и, не сбавляя скорости, ворвался в город. Перекатился через отполированные до блеска трамвайные рельсы, миновал раскинувшийся справа зеленый сквер, пересек Магистральный проспект и еще несколько улиц, свернул на Каменногорский. Через два квартала Светкин дом. Она предложила подняться наверх. Сергей отказался: там мама, ей надо смотреть в глаза прямо и честно. Когда Светка выходила из машины, ему показалось, что через платье просвечиваются мишки и попугаи.

— Слушай, Свет, — сказал Сергей. — Вопрос на засыпку. Ты ведь учебник Розенталя вдоль и поперек пропахала. Как правильно сказать о человеке, которого дважды отпидорасили? Дважды — отпидоращенный? отпидораженный?

У Светки Бернадской, у маминой дочки, отвисла челюсть.

— Не знаю, — сказала она. — А это имеет значение?

Сергей захлопнул дверцу, опустил стекло и сказал:

— Пожалуй, нет. Практического значения это не имеет.

* * *

Гестапо услышал, как в стекло входной двери тихонько постучали. Звук тонкий, отчетливый. Так стучать может или ключ, или монетка. Или железный коготь. На часах 00.18. Полуопустевшее по случаю окончания сессии общежитие уже не раскачивается туда-сюда от ночного дера. Тихо. Гестапо как раз нацелился прилечь в подсобке, отдохнуть.

Стук повторился.

— Кто там? — крикнул Гестапо.

Твою мать. Он не собирается выбегать каждый раз, когда какому-нибудь бомжу взбредет в голову царапаться в дверь.

Прямо в лицо с улицы мигнули фары. Гестапо зажмурился. Машина стояла у самого крыльца, будто собираясь брать на таран здание общежития. И несколько фигур рядом — высокие, широкоплечие. Как они подобрались сюда, Гестапо не слышал.

Возможно, машина стояла уже давно, только какого…

Стук-стук.

— Иду!

Он прилепил теплый комок резинки к дээспэшной перегородке на посту и пошел. Фары мигнули еще раз, ударили старика по глазам.

— Сейчас допрыгаетесь у меня, — пробормотал Гестапо.

С обратной стороны к стеклу прилепилась рука с развернутой книжкой удостоверения. Дальше, в темноте — строгое скуластое лицо, плотно сжатые губы.

Стук-стук. Гестапо проворно полез за очками, дужки зацепились за что-то в кармане. Твою мать. Он влепился лицом в стекло, сплющив большой мясистый нос.

Прищурился.

Губы его зашевелились.

Стук-стук. На этот раз широкоскулый человек ударил по стеклу сильнее. Гестапо наконец разглядел, чем это он колотит. Пара стальных наручников. Господи Боже.

— Дак я… Открываю! — крикнул Гестапо как можно громче. — Открываю! Что вы сразу мне не сказали, товарищи?

* * *

— Подъем, Николай. Руки по швам. Вот так. Ну!.. Стоять!

— Этих троих на коридор, в читальню. Черных тоже. Воронюк, поговори с ними, пока труханец у них еще не прошел. Рульковский потом выйдет, осмотрит.

— Есть.

— Эй, Николай батькович!.. Стоять, я сказал!

— Подъем! Всем подъем!

Яркий свет слепил глаза. Коля Лукашко не мог сказать точно: спит он или не спит.

Он знал только, что здорово устал, будто прожил целую жизнь грузчиком на товарной станции. Через сутки это обычно проходит, если, конечно, снова не закурить… А потом в блоке объявились эти мужики. Как они сюда попали — Коля не знал. Не помнил. Может, он сам им открыл, может, они взломали дверь. Откуда им известно его имя?

— Еще раз попробуешь упасть — я сделаю вот так, — сказал кто-то большой, наклонившись к самому его лицу. И наступил своим башмаком на голую ступню Коли Лукашко.

Коля ударил головой в пахнущий свиной кожей живот. Живот оказался твердым, как скала. Колю подняли, щелкнули по ушам, поставили вертикально.

— Рульковский, осмотри его. Быстренько.

Из блока цепочкой выходили на коридор Чума, Соломон и Джо. К черной заднице Соломона прилипли розовые женские трусики, резинки глубоко врезались в ляжки; свои трусы он давно сгноил, теперь одалживает у проституток. Соломон и Джо громко возмущаются на своем родном суахили.

— Так, Николай. Я буду отдавать команды, ты будешь выполнять их быстро и без суеты. Это в твоих интересах. Договорились?.. Ну-ка открой рот и покажи язык.

Коля широко открыл рот и высунул язык как можно дальше. Мужчина в очках без оправы положил свою руку ему на подбородок и отвел вниз, будто собрался выломать челюсть напрочь. Рука сильно пахла хлоркой. «Врач», — подумал Коля.

— Посмотри на меня.

В зрачок уперся луч крохотного фонарика.

— Так… Теперь подними руки.

Мягкая желтая бумажка скользнула от подмышек к паху. Бумажка потемнела от пота или грязи, врач рассмотрел ее на свет, покачал головой и спрятал в карман.

— Вытяни руки вперед, разожми кулаки.

Руки дрожали.

— Разверни ко мне тыльной стороной.

Холодные пальцы пробежались по венам на локтевых сгибах, потом — по венам на ступнях ног. Сильно надавили несколько раз.

— Стяни трусы до колен.

Врач заставил Колю поднять член вверх и заглянул туда, словно грибник, который ищет подосиновик под веточкой. Надавил большим пальцем. Коля вскрикнул.

— Тихо.

Коле пришлось еще несколько раз повернуться вокруг оси, пока врач, задрав очки на высокий лоб, стучал пальцами по правому подреберью, щупал и растягивал кожу на спине, лопатках, животе, ягодицах. Наверное, искал какие-то таинственные письмена. Шифровки.

— Что это? — он показал на царапину под коленкой.

— Упал, — сказал Коля Лукашко.

— Брешешь.

Коля ничего не ответил и отвернулся. Все это время третий Посетитель — высокий, скуластый, лицо как обитый угол дома — шарил по комнате, выдвигая из-под кроватей чемоданы, вытряхивая их содержимое на пол, сбрасывая книги с полок, переворачивая тумбочки, из которых сыпалась шелуха от семечек и хлебные крошки.

Нашел на полу влажное полотенце, понюхал. Улыбнулся.

— Глянь, Владимир Иванович.

Он сунул полотенце под нос врачу. Тот потянул носом, серьезно посмотрел на Колю Лукашко.

— Ты — придурок чертов, понятно тебе? — сказал Рульковский.

— Я ничего не знаю, — сказал Коля. — А вы кто такие?

— Не валяй дурака. Ты прекрасно знаешь, кто может поднять тебя среди ночи.

Вину-то чувствуешь, — утвердительно сказал скуластый. — Но я тебе поясню на всякий случай: уголовный розыск, отдел по борьбе с наркобизнесом.

Огромные руки скуластого, два мощных зажима-манипулятора, сдавили плечи Лукашко.

Острый орлиный нос, а за ним широкие лемеха-скулы; если он саданет сейчас, Коля развалится, как комок глины под плугом.

— Где «дурь», Николай?

— Нет у меня никакой «дури»!..

— Не звезди. Ты курил сегодня с дружками, вся комната провонялась.

— Я ничего не знаю! Нет у меня ничего!

Плечи сдавило так, что, Кажется, пальцы скуластого должны коснуться друг друга через кожу Лукашко. А потом Рульковский увидел что-то. Пустой полиэтиленовый пакет, в каких обычно продают сахар, — лежит себе на подоконнике, почти на самом виду. Рульковский все сразу понял, взял пакет, провел пальцем по внутренней поверхности. Попробовал на язык. Присел на корточки рядом со скуластым.

— Опоздали, — сказал он тихо. — Позвони Агеев вчера, мы бы этим щенкам полную жопу огурцов натолкали бы.

Скуластый велел Коле Лукашко встать на кровать коленями и повернуться к стене, а сам подошел к врачу.

— Дай-ка сюда.

Он взял пакет у Рульковского, встряхнул, постучал пальцами по стенкам. Внутри слабо колыхнулась коричневая пыль, будто оставленная когда-то ночной бабочкой.

— Сколько нужно по минимуму? — спросил Рульковский.

— Две сотых хотя бы, — сказал скуластый. — Да и то, это же по первому разу…

Себе дороже.

— Сколько здесь?

— Полсотни не наберется. Ладно, а у тебя что?

— Мышечный тремор, потливость, вены и язык чистые. Без хроматографии я, сам понимаешь, никуда… Единственное, что могу сказать: парни зарядились вчера вечером, и это был только гашиш, без сочетаний.

— Так и тянет сунуть щенкам «шмеля»… Да ладно, подождем… Эти наркушечные дела — они как грипп, правда, Рульковский? Если здесь — то и там. Нужно только вычислить, кто громче всех кашляет.

Коля Лукашко осторожно повернул голову, чтобы услышать, о чем они шепчутся, но скуластый тут же крикнул:

— Эй! Стоять смирно, кому сказал!

Настроение у него, видно, было не очень. Скуластый выдернул шнур из электрочайника и врезал несколько раз по Колькиным пяткам, из-за чего Колька чуть не обмочился.

— Это чтобы помнил, когда в следующий раз покурить захочется.

Затем человек по фамилии Воронюк приводил по одному Соломона, Джо и Чуму; врач Рульковский осматривал их, а потом каждого ставили в шестьсот двадцать первую позицию и лупили шнуром по пяткам.

— Из-за вас, полудурков, нормальным людям выспаться некогда!..

* * *

Глава четвертая

У входа в здание аэровокзала полно милиции и ОМОНа. Здесь же роятся какие-то пэтэушники в футболках и бермудских шортах, похожие на насекомых-трупоедов; они пьют пиво, курят и беспрерывно плюют, будто у них последняя стадия заражения «циклоном». Из магнитол цыкает хип-хоп. Пэтэушников не меньше двух сотен. А может, и больше.

— Кто такие?.. — спросил Сергей, осторожно подруливая к автостоянке.

— Фенсы «пургеновские», — сказала Светлана. — Ничего, пробьемся.

Рядом с автомобильной стоянкой, в кустиках, стоит обычный школьный стол, за столом сидит парень, у него в руках кусок поролона, несколько тюбиков зубной пасты и трафарет с кривой готической надписью «Purgeans». И табличка: «ПОДХОДИТЬ ПО ОДНОМУ!»

Кое-кто из пэтэушников заруливает сюда время от времени, стягивает с себя футболку, бросает рядом скомканную трехрублевку: ну давай, сделай красиво.

Парень выдавливает полтюбика на поролон и в две секунды набивает надпись. Иногда он в спешке забывает подложить фанеру внутрь футболки и на обратной стороне отпечатывается «snaegruP». Девчонки тоже подходят, становятся кружком, чтобы милиционеры не видели — и по очереди раздеваются до пояса. Это фенессы, объяснила Светка. Им тоже хочется помориновый «Purgeans» на грудь. Все тощие, лопатки торчат. Без лифчиков. Но парню, который набивает надписи, плевать на их пупырышки.

— По одному, уроды!! — пароходным басом орет он примерно каждые пять минут, изображает бешеный ажиотаж.

Сергей запер машину, включил сигнализацию. До прибытия самолета оставалось пятнадцать минут.

— Там, на втором этаже, есть безалкогольное пиво, — сказал он. — Такая параша.

Хочешь попробовать?

В кафе, отделенном от зала стеклянной перегородкой с облупившимся «Добро пожаловать», сидело человек пять, не больше. Пэтэушники сюда не рвались.

Официантка отчитывала грузчика, разбившего на кухне ящик молока, и эхо ее голоса разносилось по всему этажу.

— Аккредитацию мне не выдали, — сказала Светка, отпивая фруктовый чай из чашки.

От пива она отказалась. — Практикантам не положено. Придется брать на абордаж.

— Я буду держать, ты будешь спрашивать — так?

— Нет. Просто поможешь мне пробиться через толпу, пока они будут идти к машине.

Главное, чтобы нас заметили.

— Увидят, и глаз оторвать не смогут. Ладно…

На Светке снова были белые джинсы, в которых она сдавала сессию. «Счастливые» — догадался Сергей. Однажды он сдуру купил себе светло-голубые «Мальборо классик», проходил один день, после чего они стали похожи на дактилоскопическую карточку.

А у Светки — ни пятнышка. И как это ей удается?

— Я хотела спросить тебя об одной вещи, — сказала она. Чашка ее была пуста, пакетик на дне почернел и съежился. — Все никак не решалась.

— Очень важной вещи, — сказал Сергей.

— Да, очень важной. Ты ни разу не говорил со мной об Антонине. А когда я пыталась расспросить — отмалчивался. Делал вид, будто не слышишь. Что у тебя с ней? И где она сейчас?

Сергей вспомнил напряженную узкую спину Антонины Цигулевой в кабинете за односторонне прозрачным стеклом ("Добро пожаловать в наши лапы, УРОДЫ! "), вспомнил, как она пыталась оболгать, его, утопить — чтобы выкарабкаться самой.

Лгала тем же голосом, каким часом ранее говорила: не бойся, Сережа, мне не больно.

— Все кончено, — сказал он. — Могила. Если даже через десять лет мы увидимся когда-нибудь на улице, вряд ли даже кивнем друг другу.

Прежде чем Светка отвернулась к окну, на лице ее мелькнуло странное неуловимое выражение — будто летучая мышь в сумерках. Плохо скрытое удовлетворение, радость? Или напротив — разочарование?

— Через десять лет, — тихо сказала она. — Почему так не скоро?

Сергей тоже уставился в окно. Сначала он просто корябал глазами стекло, чтобы только не смотреть никуда, — потом увидел свою «пятерку». Два охламона внахалку разложили на ее капоте майки со свежей надписью «Purgeans» и курили, навалившись на машину локтями.

— Смотри, Свет… Сейчас эти ублюдки начнуть стряхивать пепел в топливный бак!

Совсем озверели!

Он подергал раму, пытаясь распахнуть окно, плюнул, сказал Светке, что он сейчас, и побежал вниз. Драть уши никому не стал — пэтэушников здесь, как комаров на болоте, неизвестно, что им в голову придет. Сергей вежливо попросил ребят убрать свои майки и отойти подальше от машины.

— А че, мешают? — пожал плечами один.

— Самую малость, — сказал Сергей, зажимая в кулаке связку с ключами.

— Как купят тачку, так и жидятся… — проворчал парень. Но майку убрал. Дружок его сделал то же самое. Через минуту оба растворились в чернорубашечной толпе.

Поднимаясь по лестнице, Сергей услышал, как диктор объявляет о прибытии рейса.

Пэтэушники зашевелились, милиция стала стягиваться к выходу на летное поле.

Сергей побежал через две ступеньки.

Светка сидела на том же месте, на столике дымилась чашка свежего чаю, и завитушки пара переплетались с густым сизо-коричневым табачным дымом. Перед ней сидел парень в легком клетчатом пиджаке, небрежно покачивал ногой, болтал о чем-то со Светкой. В зубах у него торчала прямая пижонская трубка. Светка улыбалась.

Сердце у Сергея екнуло. Даже не екнуло — колом встало. Он притормозил на секунду, чтобы перевести дух, потом пошел. По Светкиному лицу в какой-то момент понял, что она его заметила. Хотела что-то сказать. Но Сергей уже схватил парня за плечи и поволок к лестнице.

— Сережа!.. — крикнула Светка.

Эхо метнулось по залу: …ожа!

— Сдурел, эй? — взревел клетчатый, пытаясь вырваться.

У него было лицо гимназиста, большие зеленые глаза с загнутыми ресницами. Колено Сергея несильно врезалось ему в живот. Для порядка, чтоб не дергался. Клетчатый охнул, согнулся в запятую. Сергей волок его дальше, не обращая внимания на крики, отражающиеся от высоких стекол.

— …ожа!

— …гей!..

Включился визгливый голос официантки. Кто-то бежал сзади, догонял.

Бам-м-м-м… И вдруг Сергей остановился. Его нижняя челюсть еще продолжала вибрировать, как камертон, по которому врезали металлической палочкой. Фигура клетчатого оставалась скукоженной, но теперь это больше походило на нижнюю боксерскую стойку. Вдобавок ему удалось каким-то образом освободиться от захвата. Пока Сергей стоял и соображал все это, клетчатый ударил второй раз.

Удар пришелся снизу, под подбородок; мозги взбултыхнулись, перед глазами поплыло, руки сами собой опустились по швам.

* * *

— Ты с ума сошел, что ли? Делать больше нечего? Это же Денис, бывший дружок Цигулевой! — кричала Светка, быстро сбегая по лестнице.

— То-то и оно. Козел драный…

— Он тебе сделал что-нибудь? Он поднялся, чтобы выпить кофе, он тоже работать пришел, у него карточка аккредитационная есть!

— С чего вдруг? На юрфаке их выдают, что ли?

— Он внештатник в «Комсомольце»! У него публикаций больше, чем во всей нашей группе!

— Интересно! Как же так получается: тебе не выдали карточку, а ему выдали?

— Не знаю… А вот с чего ты на него набросился?

Ступеньки лестницы с космической скоростью мелькали под ногами, пару раз Сергей едва не промахнулся. Они торопились — потому что самолет уже минут пять как приземлился и Светкино интервью висело на волоске. Дружок Цигулевой по имени Денис смылся, пока Сергей приходил в себя, свесившись через перила.

— Не знаю, — бормотал Сергей. — Не знаю…

Он в самом деле не знал, что на него нашло. Этот клетчатый пиджак мелькнул уже однажды в его жизни — перед тем, как произошел облом с Антониной. Все это время Сергей не вспоминал о нем. Ну, дружок… ну, ебарь, скажем — каких у Антонины было немало. Что о нем вспоминать? И не вспомнил бы никогда, если бы не увидел сейчас. Плохая примета. Рефлекс, наверное, какой-то сработал. Или… Может, он приревновал клетчатого к Светке?

— Ладно, все. Давай работать.

Внизу Светка Бернадская достала из сумки диктофон, включила запись и нажала на паузу. Впереди колыхалась гудящая, пахнущая пивом и потом стена пэтэушников; далеко за нею, у самого выхода к летному полю, вилась цепочка синих фуражек и пятнистых кепи блюстителей порядка. Стоило Светке приблизиться к этой стене вплотную, как лицо ее стало растерянным, губы поплыли вниз.

— В общем, так, — решительно сказал Сергей. — Полезай ко мне на плечи, и будем пробиваться.

— Как — верхом? — удивилась Светка.

— Верхом.

На какое-то мгновение гул смолк. А потом перерос в вопли. Пэтэушники сдирали с себя майки и махали ими в воздухе. «ПАТИНЗ!! ПАТИНЗ!!» Кажется, команда прибыла на место назначения. Светка без лишних уговоров запрыгнула на плечи Сергею, он обхватил ее колени и пошел вперед.

Подростки вокруг хрустели, скрипели и матерились — но покорно раздавались в стороны. Деваться им было некуда. Сергей вошел в толпу как бульдозер в кукурузное поле. Светка сидела на его широких плечах, крепко вцепившись в волосы и от возбуждения пришпоривая каблуками.

— Ты гений, Сережа!

* * *

Хотя мест хватало с избытком, Денис все равно сел с краю — через стул от улыбчивого паренька в светлой безрукавке.

— Вы из какой газеты? — дружелюбно поинтересовался тот.

— Из «Комсомольца».

Вошли музыканты, и разговор прервался. Журналисты дружно загудели, будто передразнивая фенсов-пэтэушников.

Шестеро лысых угловатых парней в черных джинсах и пестрых рубашках навыпуск, слегка удивленные, даже напуганные. Арчи, Винс, Джо, Магнус «Биг Бинс», Дэвид и… кажется, Клаус. На прошлогоднем «Некс-Стоп» Денис, конечно, видел их, даже имена запомнил, — но сейчас все они снова показались ему на одно лицо, как шесть баскетбольных мячей на витрине в «Спорттоварах». Магнус протянул что-то вроде е-мое.

— Ну все, все, начинаем, время идет, машина ждет, обед стынет! Все собрались, сосредоточились. Поехали!

Переводчик, он же представитель торговой тиходонской компании, организовавшей концерт «Purgeans» и эту прессконференцию, несколько раз хлопнул в ладоши.

— Ваши вопросы, господа. Не тяните!..

Парень из «Городского курьера» очнулся первым:

— Как долго вы у нас пробудете?

Переводчик перевел и тут же сам ответил за музыкантов:

— Два дня. Об этом было объявлено еще на прошлой неделе.

Магнус опять что-то сказал, «пургены» рассмеялись. «А может, вообще попросим политического убежища?» — разобрал Денис. Переводчик никак не среагировал.

«Утренний вестник»:

— Вы приехали с новой программой?

Винс (с помощью переводчика, конечно):

— Только что в самолете мы сочинили новую песню специально для тиходонцев.

Старый прием, подумал Денис. Так они говорят в каждом городе, а песне этой как минимум полгода.

Журнал «Подружка»:

— Слушаете ли вы другую музыку, кроме хип-хоп?

Клаус — тот самый, который на прошлом концерте разбил восемь «коргов»:

— «Детский альбом» Кабалевского — моя любимая вещь.

Агентство «Донские новости»:

— О чем ваши песни?

Арчи:

— О любви, о девушках. О взаимопонимании, короче.

Магнус пробормотал под нос: «О мире во всем мире». Арчи не удержался и прыснул.

Девушка из студенческого журнала «Коллоквиум»:

— Насколько прочно ваше положение в европейских и американских чартах?

Арчи:

— Последний хит «Buy Little Harlot» уже которую неделю не может выбраться из первых пятерок в Европе. Прямо не знаем, что и делать. В Штатах бедняжка «Harlot» сидит на верхней строчке, никто не может ее оттуда снять. Может, вы нам как-нибудь поможете?

Арчи был мастер заливать. Он не назвал ни одного журнала или радиостанции, которые рискнули бы разместить их песню хотя бы в районе пятидесятой позиции.

Возможно, это была какая-то фермерская газета тиражом три тысячи, которая выходит в городке, где родился Арчи. Такое вполне может быть. Накануне Денису с помощью знакомых удалось забраться в «Интернет», полистать электронные техножурналы, побывать на виртуальных сборищах технофанатов. Кто такие «Purgeans» — там никто и слыхом не слыхивал.

— Каким вам запомнился Тиходонск после прошлогоднего фестиваля?

Это уже Бернадская. Винс улыбнулся ей, переглянулся с музыкантами.

— Здесь было очень жарко, — сказал он.

— Нас поразил теплый прием, который оказали нам тиходонцы, — отредактировал его переводчик.

Бернадская улыбнулась в ответ. Летом прошлого года она несколько раз встречалась с Винсентом и даже ночевала в его номере. Мамонт назвал их отношения «диетическими» — то есть обычный дер, не представляющий большого интереса для Управления.

— Вас не напугала криминогенная обстановка в городе? — спросил Денис.

Тут уже все посмотрели на личную охрану «Purgeans»: два высоких парня-латиноса, у одного нос, словно прилипший к лицу недоеденный кусок чебурека — это Болто; второго зовут Себастьян. Арчи потрепал Болто по могучему плечу.

— Мы не из пугливых, — сказал он.

На этом пресс-конференция была закончена. Журналисты встали. Из коридора показались две девушки с подносами, там были фрукты и вино. «Только побыстрее, пожалуйста, господа!» — хлопал в ладоши переводчик. Бернадская сделала Денису знак: «подожди», подлетела к Винсенту, о чем-то быстро с ним переговорила и вернулась.

— Сергей топчется у дверей, его не пустили сюда. Представляю, что было бы… Он сегодня какой-то бешеный. У вас что-то было раньше, да?

— Да нет… Я сам удивился: вот так, ни с того ни с сего, — сказал Денис.

— Он с Антониной рассорился, может, из-за этого? А куда Тонька, кстати, пропала?

— Не знаю. Извини, я тут хотел переговорить…

— Только не выходи пока, слышишь? Я уведу Сергея куда-нибудь, а то он снова бросаться начнет.

— Ладно.

Денис подошел к столу. На подносах остались два зеленоватых яблока в окружении пустых бокалов. Он взял одно, надкусил. Болто стоял у окна, курил, медленно выпуская дым из своего покореженного чебурека; рядом пристроился молодой улыбчивый журналист в светлой безрукавке. Наверное, единственный, кто так и не задал свой вопрос.

* * *

— Триста третий номер, посмотрите, пожалуйста. Фамилия — Петровский.

— Есть такой, — весело сказала девушка за стеклянным окошком, что-то отметила у себя и протянула ему сложенный вдвое кусок глянцевого картона. На развороте было написано: «Гостиница „Кавказ“. Уважаемый гость! Настоящая карточка является пропуском в нашу гостиницу».

— Спасибо, — поблагодарил Денис.

Поднявшись в номер, он заперся, бросил пиджак на кровать, прикрыл оконные рамы.

В одной оказалась согнута защелка шпингалета, Денис выпрямил ее при помощи ножа и плотно захлопнул. Шум улицы отодвинулся, превратился в ненавязчивый фон.

«Backing part» — как, наверное, сказали бы Арчи или Винсент.

Денис взял со стола пепельницу, достал из, пиджака трубку и табак, а из яркого полиэтиленового пакета — двенадцатиполосную газету «Общение», в которую был завернут динамик. Самый обычный динамик от бытового громкоговорителя с торчащими штырьками контактов. Прошел в уборную. Опустил крышку унитаза, сверху постелил один газетный лист, аккуратно стал на него ногами.

Под потолком проходила квадратная вентиляционная труба из толстой жести, в углу она изгибалась на девяносто градусов и уходила в плиту перекрытия. Труба была изрешечена круглыми отверстиями разного диаметра, словно кто-то пытался изобразить здесь торговый знак «Sony». Из одного отверстия свисала ниточка, с пола разглядеть ее было нельзя. Привстав на цыпочки, Денис осторожно потянул — показался раздвоенный на конце тонкий провод. Вытянув его на нужную длину, он спрыгнул и надел зажимы на плоские штырьки контактов динамика.

Потом перевернул газетный лист на другую сторону, сел, посмотрел на часы, раскурил трубку и развернул оставшуюся часть газеты. Ждать придется от тридцати минут до часа, может, чуть больше. Время пошло. Он спокойно покуривал и читал страницу объявлений, раздел «Знакомства»: «Женщина сорока одного года с тремя детьми ищет мужа — обеспеченного, с жильем, без вредных привычек»…

Мечтательница!

"Девушка восемнадцати лет готова пойти на содержание к состоятельному мужчине любого возраста. Оплата — четыреста у. е. в месяц. Писать: пос. Гиблый, ул. Коммунаров, 22, Аксютиной Т. И. для Веры".

Вот дура! Бродяжка, без адреса, а туда же! Думает, что кто-то помчится в этот Гиблый с четырьмя сотнями баксов на блюдечке…

«Симпатичная женщина, тридцати восьми лет, с хорошей фигурой, материально независимая, познакомится с образованным молодым человеком от двадцати пяти до тридцати лет для серьезных отношений. Любителей приключений прошу не беспокоиться».

А ведь Мадлен тоже тридцать восемь… Возможно, она жила именно в этом номере…

Или в соседнем… Или в том, что наверху… У Дениса защемило сердце. Интересно, где она сейчас? И что делает? Он поймал себя на мысли, что курит уже не для имиджа, а по потребности. И эта потребность появилась после той речной прогулки.

Совпадение? Или…

Он дочитывал последнюю страницу, когда в динамике послышался шум. Пришел обитатель номера 403, расположенного как раз над Денисом.

Потоптался в прихожей.

Дверь захлопнул не сразу.

Значит, Болто вернулся не один. У него посетитель — как и ожидалось. Донеслись гулкие далекие голоса. Они постепенно приближались…

Прошлым летом Балтазар Лагуш — он же Болто, — охранник компании "Purgeans Corp.", купил у одного из тиходонцев расческу, сделанную из экспериментального титана повышенной прочности. Такого не могло случиться ни в одной стране мира.

Технологии двадцать первого века, революция в военном и космическом деле, фантастическое российское разгильдяйство, разбазаривание особо важного стратегического материала. Расческа. Которую купил Болто. Возможно, лишь в качестве необычного сувенира — хотя верилось в это с трудом.

О вопиющем факте Управление оповестил один из информаторов. Без подробностей.

Так, мол, и так — пару дней назад эта носатая обезьяна купила пластину сверхсекретного титана. Достоверность подобных сообщений бывает самой различной, в том числе и нулевой.

На всякий случай предупредили таможенников, но когда «Purgeans» отправились восвояси, в багаже Болто Лагуша не было обнаружено ничего подозрительного.

Комитетчики решили, что осведомитель что-то перепутал, не так понял или просто соврал. Но потом поступила информация от другого источника: действительно, латинос купил образец, причем выполненный в форме расчески. Теперь контрразведка обиделась на таможню: мол, плохо искали, на расческу не обратили внимания… А может, Болто передал образец другому лицу или, чем черт не шутит, заподозрив неладное, спрятал его где-то в городе!

Короче, серьезный прокол: получили оперативную информацию и не сумели ее реализовать, беспрепятственно выпустили за кордон сверхсекретный металл и безнаказанно отпустили гребаного латиноса — расхитителя государственных секретов. К тому же остался соучастник, скорей всего из своих, змеюка подколодная, которая еще не раз ужалит в самый неожиданный момент…

И вдруг трах, бах! Ни с того ни с сего, вне всяких планов, внезапно группа вновь приезжает в Тиходонск! Ага! Значит, остались недоделанными грязные делишки! Вот тут самое время реабилитироваться, схватить шпиона-латиноса за руку да змею-предателя рогатиной прижать! И работа закипела. С Болто не сводили глаз, отслеживали и проверяли все его контакты, в пятиэтажном жилом доме, расположенном напротив гостиницы, поставили ультрасовременную систему «Звук», нацеленную на окна 403-го номера. Лазерный луч фиксировал колебания оконного стекла и преобразовывал их обратно в слышимую речь. Операторы тут же передавали полученную информацию на автомобильную радиостанцию, установленную в «Волге», что стояла перед гостиницей. В машине дежурили два комитетчика.

Правда, лазерный пеленгатор не брал прихожую и санузел. Если Болто вдруг решит поговорить с кем-то в сортире, вдобавок включит воду и станет постоянно дергать ручку бачка, то этот разговор останется для наблюдателей тайной. Такой вариант маловероятен — Болто явно не тянет на человека искушенного в подобных делах, и все же его предусмотрели. На этот случай имелись микрофон в вентиляционной трубе четыреста третьего и Денис, несущий вахту в уборной этажом ниже.

Видно, микрофон был мощным, потому что очень хорошо брал и комнату. Там шел спор, собеседники говорили на повышенных тонах, иногда срывались на крик. Болто мерно расхаживал по номеру взад-вперед, шваркая по полу своими ковбойскими сапогами. Денис поднес динамик к самому уху. Он услышал два голоса, говорящих по-английски.

— Я сказал, — прогудел Болто. — И ты меня понял.

— Нет, я ничего не понял! Между нами нет недоверия. Мы уже вели дела. Я продал металл, ты его купил. Мы оба остались довольны. Ведь так?

— Так. Но то был металл. А это документы, я в них ничего не соображаю. Поэтому вначале ты получишь половину. Ровно одну половину. После проверки ты получишь вторую.

— Мы так не договаривались. Мы договаривались по-другому. Ты получаешь товар, я получаю деньги. Так? Так! Я лез из кожи, я рисковал, я потратил уйму своих денег, и после этого ты мне говоришь, что заплатишь только половину? А что ты понимаешь в металле? Ты что, носил его на анализ? Или ты на глаз определил, что это титан?

Второй человек говорил громко и раздраженно. Почти зло. Он хорошо владел английским. Но не умел сдерживать эмоций.

— Не ори, — продолжал гудеть ровным голосом Болто. — Я же не отказываюсь платить. После проверки ты получишь остальное.

— В прошлый раз ты ничего не проверял… Знаешь, на что это похоже? Это похоже на обман. Ты вообще собираешься заключать сделку? У тебя есть деньги? Покажи! Я хочу их видеть!

— У меня есть деньги. Но я еще не видел формул.

— Они у меня в кармане. Только не я, а ты нарушаешь договор! Покажи деньги — и все станет ясно. Если у тебя есть пятьдесят тысяч долларов, мы продолжаем разговор. Если нет — мы уходим!

«Кто „мы“? — подумал Денис. — „Мы“ продолжаем разговор — это ясно — Болто и его партнер. А кто „мы“ уходим?»

Шаги. Взад-вперед, взад-вперед. До Дениса вдруг дошло, что ходит не Болто и не его собеседник. Голоса не перемещаются. Ходит кто-то третий, не участвующий в разговоре. Как только он это понял, шаги вдруг прекратились.

— Что там мудрит эта обезьяна, Гном? — третий человек говорил по-русски. У него был грубый и решительный голос.

— Подожди, Коваль! — перебил его второй и вновь перешел на английский. — Моему другу тоже не нравится все это!

— Плевать мне на то, что ему нравится! Меня его рожа не пугает, у меня такая же!

Что он вообще здесь делает?

— Он мой компаньон. Но давай не будем ссориться. Я согласен на твои условия. Но вначале покажи деньги. Все пятьдесят тысяч.

Наступила пауза. Шаги возобновились. В них чувствовалось напряженное ожидание.

— Ладно.

Негромкий плотный звук, который Денис принял за стук в дверь. Потом понял, что это скорее всего отперли дверцы шкафа. Вжикнула «молния».

— Вот! Убедился? Теперь давай формулы!

Зашелестела бумага.

— Держи.

Снова пауза. Шаги прекратились. Чувствительный микрофон впитывал и передавал через динамик напряженную атмосферу четыреста третьего номера. Она сгущалась.

Денис явственно понял: сейчас произойдет что-то нехорошее. Наверное, те двое, что дежурят в машине, тоже поняли это и уже бегут, прыгая через ступени, на четвертый этаж.

— Что это? — почти угрожающе спросил Болто.

— То, что ты заказывал. Химическая формула сплава, — напряженно ответил Гном. — И компоненты технологического процесса.

— Нет. Это просто мятая бумажка с криво написанными цифрами. Скорей всего они ничего не значат, — угроза в голосе Болто стала явной. — Где документы?

Фотографии или ксерокопии настоящих документов?

— Копии снять не удалось, но формулы переписаны точно, — не очень искренне убеждал Гном. Видно, он сам не верил, что говорит убедительно. И к тому же чего-то боялся.

— Это то, что тебе надо, не сомневайся…

— И ты думаешь получить пятьдесят тысяч за это говно?! — взревел Болто. — На, подотрись ею! И пошел вон отсюда вместе со своим долбаным дружком!

— А ну, подними лапы, сука! — заорал Коваль так, что у Дениса заложило уши. — И ложись на пол!

Очевидно, русский текст он сопровождал столь убедительными аргументами, что Болто все понял.

— Внебрачные дети мула! Решили просто ограбить меня?!

— Риск всегда есть в таких делах, — голос у Гнома был хриплым и напряженным. — Слушай его. Я за него не отвечаю, он сумасшедший. Ложись на пол. Лучше расстаться с деньгами, чем с жизнью.

Еще один стук. Уже не такой тихий. И не в дверь — это точно. Денис вскочил.

События приняли неожиданный оборот и требовали немедленного вмешательства.

Почему же никто не вмешивается? Может, те, в «Волге», ничего не слышали? Отказал лазерный детектор? Или… Может, их убили?! Денис подбежал к телефону, набрал номер, который ему дали для экстренной связи с машиной.

Занято.

Он вернулся к динамику.

— Только не вздумай стрелять! — по-русски говорил Гном. — Он не пойдет заявлять… Свяжи и оставь в ванной…

— Ты свое дело сделал, — ответил Коваль. — Остальное тебя не касается, я сам знаю, как лучше. Бери бабки и дергай отсюда. Только спокойно, не беги.

Встретимся вечером, у Деда.

— Дед тоже против «мокрого»…

Не дослушав, Денис схватил ключ и выбежал в коридор. Оставалась еще надежда, что он встретится с комитетчиками на лестнице. Или у двери четыреста третьего номера. Прыгая через несколько ступеней, он взлетел на четвертый этаж, промчался по пустому коридору и лицом к лицу столкнулся с выходящим из четыреста третьего уже знакомым парнем в светлой безрукавке. Через плечо у него висела черная кожаная сумка на «молнии». Парень смотрел из-под припухших век — и теперь не улыбался. Кажется, он понял, на какую газету работает Денис.

— Назад, — сказал он негромко.

Денис сделал вид, что не расслышал. Он поймал на тыльную сторону ладони метнувшийся в его сторону кулак, отбил его и резко ударил противника в солнечное сплетение. На несколько мгновений парень будто умер. Он перестал дышать, свалился на колени и ткнулся лбом в ковровую дорожку. Денис забрал сумку и повесил себе на шею.

А вот дверь так просто не сдавалась. После первого удара в коридоре показалась растрепанная голова дежурной по этажу. В руках она держала телефонную трубку, за ней черным серпантином тянулся шнур.

— Это что еще такое?! Сейчас милицию вызову!

— Быстро звони! Быстро! И в милицию, и куратору! Понятно?

Денис ударил второй раз, метясь каблуком в пятачок над дверной ручкой. Попал.

Дерево затрещало, ощетинилось по периметру замка острыми щепками. Еще раз — в то же место. Дверь распахнулась, громко врезалась в стену.

Посреди комнаты валяются несколько стодолларовых бумажек. На глазах закрывается дверь в туалет, щелкает замок. За дверью слышатся шепот и шум воды в бачке.

Опьяненный легкой победой и азартом, не задумываясь о последствиях, Денис дергает ручку и бьет кулаком по замку.

— Эй! — каким-то не своим голосом закричал Болто. — Что за дела?

— Открывайте, вы окружены! Руки поднять, выходите по одному! — крикнул Денис по-английски и еще раз дернул ручку. Потом, сообразив, повторил то же по-русски.

В номер забежал раздетый до пояса Арчи, весь благоухающий каким-то незнакомым Денису дезодорантом. За ним — Клаус с бутылкой пива в руке. Они стали толкать Дениса в грудь, словно школьники, разогревающие себя перед дракой.

— Факъю, он хотел замочить нашего Болто!

— Ты кто такой, говнюк, факъю?

Денис отступал, приглядываясь к черной эспаньолке на подбородке Арчибальда; интересно, как он будет петь свой хип-хоп с вывернутой челюстью?

Тут, на счастье, подоспели комитетчики из «Волги». Крепкие парни со стандартными короткими стрижками и в стандартной униформе: костюмы, сорочки, галстуки.

Старший сунул под нос Арчи какую-то красную книжечку, второй просто подошел к Клаусу вплотную. Извинились на деревянном бруклинском наречии и вытолкали музыкантов за дверь.

— Они там, — сказал Денис, кивая в сторону уборной. — Болто и тот, второй. У второго, кажется, оружие… А здесь деньги, пятьдесят тысяч.

Он протянул старшему сумку и только сейчас подумал, что не знает наверняка — есть там деньги или нет. Оперативник расстегнул сумку, там действительно лежали пачки долларов. Комитетчики переглянулись.

— Я прикончу эту обезьяну, мать вашу греб! — раздался грубый голос из санблока.

— Я ему полдула в пасть запихал! Если не хотите международного скандала — вон из номера, живо! Пушки бросьте перед дверью! Ну!

— Ты что, мудак, боевиков насмотрелся? — крикнул Холмс.

Комитетчики напряглись и посмотрели на Дениса так, словно это он захватил в заложники американского гражданина Болто Лагуша с носом, похожим на недоеденный чебурек.

— Иди отсюда, — сказал старший и достал портативную рацию. — Не путайся под ногами.

Денис хотел выругаться, но сдержался. Это ничего не изменит. Эти парни не воспринимают его всерьез.

Гнома на ковровой дорожке уже не было, и коридор уже не был пустым, скорее наоборот. Теперь здесь возбужденно толклись все «пургены», за исключением Винса, постояльцы, горничные, гостиничные проститутки, шустрые мальчики из казино, мелькали белые куртки поваров.

— К иностранцам забрались взломщики, там их и схватили…

— Да нет, среди них оказался террорист, гранатой размахивал…

— Какой террорист! Пьяный в ванне заснул и затопил соседей…

Как всегда, мнений было больше, чем собралось зевак. Два сержанта из гостиничной охраны безуспешно пытались разогнать всех по номерам. Когда Денис открыл дверь, наступила тишина. Лавируя в толпе под любопытными взглядами, он прошел к окну, хотел красиво закурить, но трубка осталась в триста третьем. Тогда он скрестил на груди руки, прислонился к стене и стал наблюдать за развитием событий.

Раздался топот, со стороны лестницы бежали пять человек в масках, с короткими автоматами наперевес. Толпа мгновенно расступилась, и они с ходу ворвались в четыреста третий номер. В дальнем конце коридора хлопнула дверь, показалась Бернадская в своих великолепных белых джинсах и мужских пляжных шлепках на босу ногу. Волосы у нее мокрые, в руках — наполовину выкуренная сигарета. Она увидела Дениса, подошла.

— Что тут происходит?

— Не знаю. Охранник, кажется, кого-то поймал.

Бернадская покачала головой.

— Вот елки, жалко, что фотоаппарата нет, правда?

— Правда, — сказал Денис. Ни Бернадская, ни милиционеры, ни постояльцы, ни горничные не подозревали о том, что в действительности происходит в номере четыреста три. Они понятия не имеют о пластинке экспериментального титана в форме расчески, о пятидесяти тысячах долларов, о подлинном лице скромного охранника Болто Лагуша и его деловых партнеров, а точнее — соучастников. И никто не поверит, что именно здесь и именно сейчас рвутся наброшенные на Тиходонск шпионские сети. А он, Денис, это знал. Причем не просто знал, а имел прямое отношение к происходящим событиям. И эта сопричастность согревала его и придавала уверенность в себе.

Через несколько минут двое в масках выволокли из номера человека с красным, как помидор, лицом и связанными за спиной руками. Нос разбит, рот заклеен прозрачным скотчем, и губы под ним напоминают ножку улитки на стекле аквариума. Потом в коридор вышел изрядно помятый Болто. Непосвященным казалось, что он идет сам по себе, а комитетчики в строгих костюмах оказались по сторонам случайно. Зрелище явно заканчивалось.

— Ты идешь? — спросил Денис у Бернадской.

— Чуть позже. Мне еще надо завизировать интервью.

«В который раз?» — подумал он. Светку ждал облом. Все визирования на сегодня закончились, через несколько минут Винса, как и других «пургенов», возьмут за жопу, и их самих можно будет «визировать».

— Тогда счастливо. И желаю успеха.

Из номера появился еще один человек в маске и зычным голосом приказал всем разойтись. Его послушались, толпа стала рассасываться. Голос показался Денису знакомым. Когда маска повернулась в его сторону и сквозь круглую прорезь в черной ткани вверх-вниз метнулось белое веко, он понял, что это Мамонт. И с трудом сдержал радостную улыбку.

* * *

Оказалось, что сегодня прачечная и что Денис опоздал. Он прибежал туда, когда мать собиралась полоскать белье и набирала в широкой проржавевшей ванне крахмал.

Чемодан с бельем она, естественно, перла через весь город сама.

— Извини, — сказал Денис, забирая у нее здоровенный, на полведра, половник. — Совсем из головы вылетело.

— Ты бы хоть пиджак свой снял, — сказала мама. — Весь в пятнах будет.

— Потом.

— Бессовестный.

— Я забыл, ма. Честно.

Поход в прачечную — элемент ритуала под названием «хороший сын». Точнее, один из многочисленных элементов. «Хороший сын помогает убирать в квартире» — сколько Денис себя помнил, он мыл полы по понедельникам и четвергам. «Хороший сын помогает по хозяйству» — хлеб, молоко и картошка тоже всегда были на нем. Но прачечная — гораздо главнее: это действо наглядней остальных. В последний год не всегда получалось исполнить четверговый долг по уборке, потому что по четвергам чаще всего собирался отряд. Частенько случалось, что он забывал купить хлеб или откладывал на вечер покупку молока, а вечером молока почти никогда не бывало…

Эти погрешности омрачали светлый облик «хорошего сына», но они оставались внутри семьи. Мать, конечно, ворчала и взывала к его совести, но без особой болезненности и надрыва: больше всего она боялась «общественного мнения».

Поэтому поход в прачечную считался основным и особо важным мероприятием, демонстрирующим всем — и дворничихе Нинке, и соседке Марии Львовне, и этому индюку Станиславу Павловичу, и прохожим, и случайно встреченным сослуживцам, и постоянным посетителям прачечной — незыблемость культивируемых в семье вечных ценностей: чистоты отношений, взаимной заботы и взаимной любви хорошей матери и хорошего сына. До сегодняшнего дня Денис ни разу не нарушил святого ритуала.

— Я встретила Маргариту Семеновну, а она и спрашивает: что же вы сегодня одна-одинешенька? И смотрит так ехидно…

Насчет «одна-одинешенька» у матери комплекс. Она пыталась «устраивать личную жизнь», но ничего не вышло. А невостребованность ранит душу больнее всего.

— Не обращай внимания, — бодро ответил Денис. — Может, мы встретим ее на обратном пути.

Он поднес ведра к гудящей стиральной машине, потом набрал еще ведро синьки. Мама сидела на чемодане, глядя в круглое окошко, за которым металось из стороны в сторону белье. На ней какое-то старое растянутое платье с кружевным воротничком, босоножки на маленьких скошенных каблучках. Босоножкам лет двадцать. Мать терпеть не может спортивные костюмы и теннисные туфли, она не наденет их даже для того, чтобы вынести мусорное ведро.

Дома, в книжном шкафу, спрятанная за томами БСЭ, лежит серебряная табакерка с выгравированной на крышке надписью: "Б-ну В. Л. Де Фернесу. От любимой. 1909 г.". Осколок семейной легенды о двоюродном прадедушке Дениса, бароне, владельце кожевенной фабрики в Саранске. Для мамы это очень важно — так же, как и эти старомодные туфли, и платье с кружевным воротничком. Денис уверен, что если в ее руки каким-то образом попадет тысяч десять долларов, она не пойдет и не купит себе новый гардероб, а похоронит эти деньги в какой-нибудь генеалогической комиссии, откуда получит в конце концов справку о том, что ее дальний родственник в самом деле был бароном, владел кожевенной фабрикой в городе Саранске и скончался в таком-то году от паховой грыжи и сверхдозы «Шато дю Ажетмо». Да, так бы она и распорядилась десятью тысячами. Внезапно Денису пришло в голову, что час назад он мог спокойно переложить такую сумму из черной кожаной сумки в карман пиджака.

— Здесь заедает рычаг слива, — сказала мама. — Я чуть не свалилась, пока закрыла его. Ты где был?

— У меня практика началась, ма.

— Кажется, я забыла занять очередь на центрифугу, — она встала. — Пойду займу. А ты выгружай белье. И сними наконец свой пиджак. Он тебе совсем не идет.

— Классный пиджак, — сказал Денис.

— Если бы твой отец носил пиджаки в клетку, ты бы никогда не родился, мой дорогой.

— Зато он носил джинсы.

— Только дома, — возразила мама. — И только когда я была на работе. Ладно, выгружай, а то будет у нас не белье, а кровельная жесть.

— Я потом сбегаю за соком, — сказал Денис. — Ты не против?

Мать хмыкнула и покачала головой. К счастью, она не умела долго злиться. Во время ссор с отцом она всегда атаковала первая и всегда первая шла на мировую.

Когда отец погиб в восемьдесят третьем, она больше месяца ни с кем не разговаривала, кроме Дениса. Даже не здоровалась. Но это была не злость, просто ее будто оглушило. Родственники отца здорово тогда обиделись на мать. Отца порезали в электричке какие-то подонки. Он гостил у родителей, это шесть остановок от города, вечером засобирался домой, сказал: «Лена с Денисом ждут».

«Да какое там? — сказали родители. — Гляди, ночь на дворе. Оставайся!» — «Ждут», — сказал отец. Больше десятка ножевых ранений. Из-за пяти рублей с мелочью.

Следствие кончилось ничем. Месяца два говорили, что надо подождать, что есть зацепки, потом все «зацепки» отцепились и куда-то исчезли… Напоследок опер из линотдела милиции сказал, что отец был сильно выпивши. «Он здорово-таки набрался, понимаете?» Как будто это оправдывало и десяток ножевых ранений, и несостоятельность сыска.

Мать с тех пор на дух не переносит всех, кто в форме. А Денис все думал о подонках, которых так и не нашли, — и потому, наверное, пошел на юрфак. Для матери это было ударом. Она еще до сих пор от него не оправилась.

— Как будто в помойное ведро белье кладешь, — сказала мама, заглядывая внутрь центрифуги. Барабан какой-то коричневый, в потеках. Крепежный болт, что торчит по центру, расшатался, вокруг него ржавое пятно.

— Так вы будете отжимать или нет, граждане?

Женщина в цветастой косынке на голове подкатила к центрифуге свою тачку с бельем. У нее широкое раскрасневшееся лицо, непонятно — то ли она улыбается, то ли у нее просто щеки все время расползаются в стороны.

— Нет, — подумав, сказала мама. — Подождем следующую машину.

Денис без лишних слов покатил белье в конец длинной очереди.

— Здесь все машины одинаковы, ма, можно не сомневаться. Если не хуже.

Мама, скрестив руки на груди, смотрела, как женщина с расползающимся лицом быстро и сноровисто выгружала в центрифугу свои пододеяльники — такие же пестрые и цветастые, как и косынка у нее на голове.

— Можно подумать, ты часто здесь бываешь, — сказала она Денису.

* * *

— Зачем ты туда полез? Зачем сунулся в номер? — спрашивал Мамонт, и непонятно было, осуждает он его или одобряет. — У тебя была конкретная задача: сидеть и слушать, запоминать. Вмешиваться тебя никто не просил.

— Но вмешательство требовалось! А никто не шел! Вот я и полез…

— А что бы ты сделал? Один против двоих, с голыми руками на пистолет!

Денис пожал плечами.

— Не знаю… Хотя… Я и сделал! Если бы я сидел в сортире на третьем этаже, Гном спокойно бы унес пятьдесят тысяч долларов! А я отобрал их и отдал Алешкину…

— Да? — Мамонт сильно удивился. — Они указали в рапортах, что обнаружили сумку в номере… Про тебя вообще ни слова…

— Как же так! — Денис возмущенно вскочил, но Мамонт положил на плечо тяжелую, как бревно, руку.

— Ничего особенного: все борются за показатели. Их представили к наградам. А ты что потерял? Ни звездочки очередной, ни следующей должности. Выписали бы еще сотню, так это я и так устрою!

— Да не в том дело! — с досадой сказал Денис. — Я же не за деньги… Просто все по справедливости должно быть!

— К сожалению, справедливость — самый дефицитный товар, — вздохнул Мамонт. — В этом тебе придется убеждаться всю жизнь. Но ты смелый парень! Этот Ковалевский дважды судим — за разбой и увечья. У него был «ТТ» с глушителем, и он собирался пристрелить Лагуша в ванной. Если бы ты не подоспел и не поднял шума, так бы он и сделал!

Денис довольно улыбнулся. Похвала капитана для него много значила.

Справедливость была восстановлена.

— Раз ты такой горячий, я тебя кой-чему научу, — сказал оперативник и подмигнул. — Смотри!

Молниеносным движением он выбросил вперед руку и схватил Дениса за бровь.

— Теперь рвануть в сторону, вот сюда, — и готово! Кровь заливает глаза, противник ослеплен, деморализован и выведен из строя! Действует безотказно на любого богатыря. И что особенно ценно: травма пустяковая и быстро заживает. — Мамонт вошел в азарт. — Надо только хорошо отработать прием. Возьми зубную щетку, закрепи на уровне лица — и тренируйся. Схватил — дернул, схватил — дернул… Вначале пальцы будут соскальзывать, потом щетина начнет поддаваться — по несколько волосков, по щепотке… Когда изведешь сотню щеток, сможешь одним рывком оторвать бровь даже японцу!

— Почему даже?

— А у них брови узенькие, короткие, неудобные.

— Откуда вы знаете?

— Да уж знаю…

Капитан вновь подмигнул и похлопал Дениса по плечу.

— Ты в каком весе боксируешь? В легком? Хочешь, я тебе дам культуристский комплекс, чтобы накачал мышцы? Лишняя масса никогда не помешает…

В дверь постучали условным стуком. Прервавшись на полуслове, Мамонт пошел открывать. Очередной сбор студенческого отряда содействия КГБ происходил, как и обычно, в помещении главпочтамта. Одна из многочисленных дверей в длинном коридоре вела в просторный кабинет Мамонта. На почте всегда много народу, поэтому пятнадцать молодых людей проходили сюда, не привлекая внимания.

Мамонт вернулся с Сашей Зубовым — командиром и организатором отряда, обозначенного в служебных документах кодовым наименованием «Звонок». Зубов заканчивал пятый курс, но считал себя штатным сотрудником Управления, знал многих офицеров, был вхож в кабинеты руководства и после получения диплома юриста готовился ехать на год в Минскую высшую школу. Он был на несколько лет постарше остальных ребят, но выглядел вообще взрослым мужиком: официально-строгое лицо, костюм-сорочка-галстук, неспешные вальяжные манеры, неторопливая, уверенная речь.

Но, вопреки внешности, парень он был свойский, и ребята его любили. К Денису он присматривался незаметно, а однажды остановил в коридоре, улыбнулся, как хорошему знакомому, пожал руку, отвел к окошку, поговорил о житьебытье и вдруг спросил:

— А ты не хочешь позаниматься интересной работой? Что-то вроде оперативного отряда?

— Вроде?

— Ну да. Этот отряд не комсомольский, а КГБ.

Ошарашенный Денис понял, что он не шутит.

— А что делать? Стучать на товарищей?

Зубов поморщился: очевидно, все кандидаты задавали ему один и тот же вопрос.

— Да нет же. Линия контрразведки. Работа исключительно с иностранцами. А что делать — расскажем.

Это было удивительно. Шумящий сотнями голосов коридор, облупленный подоконник, мутное, давно не мытое стекло, предстоящий семинар по «зарубежке» — все обыденно, знакомо и привычно. И вдруг — такое предложение! У Дениса была деятельная натура, и наряду с учебой он занимался массой других дел — скоростной стрельбой из пистолета, боксом, сотрудничал в областной молодежке… К тому же его всегда тянуло к романтике, а от слов «контрразведка» и «иностранцы» так и веяло романтикой. Да что там веяло — бил фонтан романтики!

— Я согласен! — без раздумий сказал он.

— Хорошо, — Зубов кивнул. Похоже, он был уверен в таком результате. — Если у тебя на примете есть порядочные ребята, за которых ты ручаешься, можно предложить и им…

Мамонт и Зубов остановились у двери.

— Привет, Денис, — дружелюбно помахал рукой Саша и повернулся к капитану, продолжая начатый в коридоре разговор.

— Зачем тебе нужно с ним делиться? Пусть сам подбирает людей, воспитывает! На готовое всегда охотников много…

— Кто у меня спрашивал? Генерал дал команду: оказать помощь пятому отделу. А Смирнов приказал мне. Но насильно-то никого не погонят. Пусть поговорит с ребятами…

— Денис у нас молодец, — сменил тему Мамонт. — Дает результат за результатом.

— Да, я слышал, — кивнул Зубов. — Чего удивляться? Вспомни, кто у него крестник!

В дверь принялись стучать с интервалом в полминуты. Пришел Валера Щеглов, за ним братья Безусовы, Толик Воронец, Саша и Виктор с филфака, Женя Сомов. Потом, с неизменной улыбкой на симпатичной блудливой мордашке, впорхнула Валя Рыжкова. Ее привлек Денис для специальных операций, требующих участия незакомплексованных и общительных женщин. Пока группе подобные задачи не ставились и единственной спецоперацией, в которой Валя себя реализовала, было траханье с Мамонтом. Такой вывод сделал Денис на основе косвенных признаков и проявлений некоторой несдержанности чувств с обеих сторон.

Пока Рыжкова щебетала с Зубовым, бросая откровенные взгляды на Мамонта, появился очередной посетитель — сутулый мужик с вытянутым треугольным лицом, на котором застыло выражение уныния и недовольства жизнью. У мужика были оттопыренные уши и мятый костюм. В руке он держал газету «Экономика и жизнь».

— Здорово, Валентин! — с дружеской улыбкой Мамонт пожал ему руку, хотя Денис готов был поручиться, что это только имитация благорасположения. — Садись, сейчас ребята соберутся.

Мужик сел за стол на место самого Мамонта и, не обращая ни на кого внимания, впился в газету с таким интересом, как будто в ней печатали картинки из журнала «Плейбой».

Снова постучали — подтянулся Хлопкин с психологического, за ним Коля и Леша с экономфака, потом еще двое «психов»… Последним, с опозданием на восемь минут заявился Витька Осипов. Он озабоченно хмурился и все время поглядывал на часы.

Его тоже привлек Денис: неплохо учится, начитанный… Оказалось — эти критерии хороши только для студенческой аудитории: работа Витьку не интересовала, и никакой отдачи от него не было. Денис уже понял, что он — натуральный балласт, но доложить Мамонту не поворачивался язык: сам же привел человека! К тому же куда его теперь девать, когда он в курсе всех дел…

— Начинаем, товарищи! — официальным тоном сказал Мамонт. Он сел рядом с унылым незнакомцем, рядом примостился Зубов, остальные теснились на диване и нескольких стульях. Кабинет явно не был рассчитан на такое количество людей.

— Представляю вам моего коллегу, капитана Агеева из идеологического отдела.

Унылый оторвался от газеты.

— По решению руководства, — он многозначительно покосился на безразлично застывшего Мамонта. — Для усиления борьбы с идеологическими диверсиями мы должны теснее опираться на широкую общественность…

Дальше капитан рассказал об опасности проникновения чуждой идеологии в советское общество, коварных планах ЦРУ использовать для разложения социалистического строя молодое, неопытное поколение, призвал к бдительности и мобилизации студенчества, как передовой части молодежи, вокруг партийно-комсомольского ядра.

При этом Агеев что-то черкал в своем блокноте, как будто конспектировал собственное выступление.

— С учетом важности идеологической линии я уполномочен предложить вам перейти на сотрудничество с нашим отделом… — завершил он свое выступление и нервно поставил в блокноте последний штрих.

— Дело это сугубо добровольное, — добавил Мамонт. — Кто пожелает — тот может принять предложение Валентина Петровича.

— А что мы должны будем делать в вашем отделе? — спросила Рыжкова и лукаво стрельнула глазками в Мамонта. Тот остался невозмутимым.

Агеев задумчиво осмотрел членов отряда, ухитрившись не встретиться ни с кем глазами, на мгновение задумался, будто решая: можно ли раскрывать им суть предстоящей работы. Но кота в мешке не покупают, и он решился.

— Сообщать о настроениях в студенческой среде. Выявлять нездоровые тенденции в некоторой части молодежи. Освещать организации и группировки экстремистского толка… Ну и так далее.

По тесно заполненному кабинету пробежала волна насмешливого оживления — ребята толкались, подмигивали, подзадоривали друг друга:

— Давай записывайся!

— Вначале ты…

— Вот, Лешка хочет!

— Нет, пусть сперва Воронец!

Агеев решил, будто своей яркой и убедительной речью так заинтересовал студентов, что сейчас к нему перейдет весь отряд. Просто каждый стесняется сделать шаг первым.

— Не робейте, это Константину Ивановичу не в обиду: дело-то у нас общее!

Мамонт и Зубов с сожалением переглянулись. То, что с удручающей прямолинейностью предложил молодым людям Агеев, на молодежном сленге называлось однозначно: «стучать». Занятие это считалось позорным, и каждый кандидат в отряд перво-наперво спрашивал: не придется ли ему стучать на товарищей? И только получив отрицательный ответ, вел дальнейший разговор. Сейчас они работали с чужаками: иностранными туристами, моряками, делегациями и тем самым защищали страну от происков капиталистических разведок.

Изображать простых советских людей на вечере американо-советской дружбы, сопровождать западных немцев в трехдневном путешествии по Дону, наблюдать — не будут ли финны фотографировать военный аэродром или номерной завод, подставляться французам в качестве возможных объектов вербовки или поручений, связанных с нарушением правил пребывания иностранцев на территории СССР, — это одно.

А делать то, к чему их призывает Агеев, — совсем другое. На это тоже можно найти желающих, но среди другого контингента: обозленных, закомплексованных неудачников или наоборот — стремящихся пробиться в жизни с помощью Конторы карьеристов или пойманных на «компру» людей… Наверное, и среди членов отряда найдется подходящий для сотрудничества с «идеологами» кандидат, если действовать тонко, кропотливо, тщательно подслащивая пилюлю и вуалируя характер будущей деятельности. Но подход тут нужен индивидуальный, и общение — один на один, вдали от посторонних глаз. А вот так напрямую бухнуть принародно: давайте, ребятки, записывайтесь в стукачи, — мог только Агеев. И сейчас он единственный, кто не понял, что его миссия с треском провалилась.

— Валентин Петрович прав, — подтвердил Мамонт. — Я ни на кого не буду в обиде.

Дело у нас действительно общее…

Агеев согласно кивал.

— Для экономии времени поступим так, — продолжил Мамонт. — Кто желает перейти к Валентину Петровичу — прошу поднять руки.

Оживление спало, лица ребят стали серьезны, наступила тишина. Ни одна рука не поднялась.

«Идеолог» с непониманием разглядывал бестолковых молодых людей. Неужели они не понимают, что от них требуется?

— Кто желает остаться со мной?

Шестнадцать рук взлетело в воздух, на одну больше, чем членов отряда, потому что Валя Рыжкова подняла две руки. Она приподняла и ногу в модной «шпильке», но невысоко, так что заметил только Мамонт и чуть-чуть улыбнулся.

— Как видите, Валентин Петрович, желающих переходить к вам нет, — с притворным сочувствием сказал Мамонт.

Агеев захлопнул блокнот, сунул в карман, взял газету и направился к двери. Зубов проводил его до двери, а вернувшись, шепнул Мамонту на ухо:

— Знаешь, что он мне сказал? Что ты все нарочно подстроил. А когда поднимали руки, ты им подмигивал…

Мамонт усмехнулся. В этом был весь Агеев.

* * *

Почему-то больше всего работы весной, до наступления настоящей жары. И на исходе лета. Периоды активности, как у членистоногих. Май и август, черт бы их побрал.

Капитан Агеев работал достаточно давно, чтобы это знать, и видел достаточно много, чтобы суметь выделить и зачеркнуть общие знаменатели.

Сегодня двадцатое августа, столбик градусника подбирается к тридцати пяти, до оцепенения еще далеко. Тиходонск вовсю шебуршит, словно большой муравейник, — и день капитана Агеева расписан по минутам. Он встал в шесть, в восемь уже сидел за рабочим столом, разбирал папки с делами. На прошедшей неделе папок заметно прибавилось, Агеев до поры до времени старался не обращать на них внимания.

Сейчас эта пора настала, никуда не денешься, на все установлены свои сроки.

Бойко орудуя блестящей капиллярной ручкой, он привычно составлял планы работы по каждому новому делу, разбивая намечаемые мероприятия на пункты 1,2,3,4, подпункты 1"а", 3"б", 6"в", 18"г", в которых имелись свои маленькие подпунктики 1"а — бис, 3"б — бис и так далее. Цель всей этой канители — разложить сложное и кажущееся невыполнимым целое на множество элементарных частиц дошкольного уровня сложности. После чего каждая такая частица, каждый подпунктик запускается в работу, мозгом которой является капитан Агеев. А его руками, ногами и другими органами служат агенты, эксперты, сотрудники первых — «режимных» отделов в учреждениях и предприятиях, либо парторги тех организаций, в которых таких отделов нет, милиционеры, а также обычные, ничем не выдающиеся люди, которые используются «втемную» и порой даже не подозревают, что выполняют чьи-то задания.

Много писанины. Очень много. В фильмах и книгах про чекистов ее не показывают и о ней не пишут.

Разобрав тонкие папки со свежими делами, капитан Агеев взялся за другие — распухшие, с потемневшими от пыли и потных рук корешками. На часах 10.15. Опять писанина, от которой большой палец правой руки начинает ломить. Странное дело: когда Агеев делает зарисовки в своем блокноте, никакой ломоты, никакой боли не чувствует. Наверное, потому, что тогда он расслабляется и отдыхает, а сейчас напряженно разбирается с идеологическими диверсиями.

Рабочий агрегатного завода Тряпкин, напившись пьяным, громко декламировал стишок: «Спасибо партии родной, что отменила выходной»… При этом присутствовал мастер участка Бобриков, который деятельности Тряпкина не пресек. В результате прибывшие на практику из ПТУ несовершеннолетние Ивченко и Венчик принялись повторять стишок и громко смеяться. Дополнительные сведения: Бобриков тоже находился в нетрезвом виде, причем пил вместе с Тряпкиным. Еще дополнительные сведения: Ивченко пребывал в состоянии наркотического опьянения после употребления анаши. Материалы, характеризующие инцидент, собраны достаточно полно, остается принять решение.

Агеев задумался. Бобриков — член КПСС, заочно учится в машиностроительном институте, ему выделена льготная путевка на поездку в Индию. Здесь все просто: за пьянку с подчиненными и непринятие мер к пресечению антипартийных высказываний — строгач с занесением, запрет на выезд за границу, как идеологически невыдержанному, сообщение в институт — пусть присмотрятся, достоин ли он высшего образования…

У Ивченко — неполная семья, мать — пьяница, сам он состоит на учете в милиции за употребление наркотиков и кражи велосипедов. Вот пусть милиция и дальше им занимается…

Венчик — ранее ни в чем не замешан, учится хорошо, собирается поступать в институт, отец — главный инженер хлебозавода. Здесь есть поле для профилактики — сообщить в комитет комсомола и папашке на работу, пусть отчитается на парткоме, как воспитывает сына…

С Тряпкиным сложней всего: самый низкий разряд, не учится и не собирается, за границы ездить не помышляет… Что ему сделаешь? Разве что соли на хвост насыпать… Правда, есть начальник смены, есть парторг участка — вот пусть и отвечают за низкий уровень идеологии. Парторгу — выговор без занесения, начальнику смены — строго указать… В следующий раз только этот Тряпкин рот раскроет, как они его самолично задушат!

Уф! Отложив ручку, Агеев перевел дух, пошевелил пальцами, подул на них. Звякнул внутренний телефон.

— Звонит директор шестьдесят третьей школы, — сообщил дежурный. — Хочет проконсультироваться. Соединять?

Черт бы их всех побрал! Он же не по правилам грамматики консультироваться хочет, опять запудрит мозги, а тут и так работы невпроворот! Но шестьдесят третья школа в его оперативном обслуживании, а раз сам директор на проводе — значит, дело серьезное, он может и в райком позвонить, а может, уже звонил: с партией в первую голову «советуются».

— Давай…

Директора звали Николай Петрович. Взволнованным баритоном он сообщил, что два ученика девятого класса разрисовали портреты в учебнике обществоведения, исказив облик руководителей партии и правительства.

— Чей облик? — попытался уточнить Агеев.

— Руководителей, — конспирировался Николай Петрович. — По телефону не могу. Если надо, я сейчас привезу этот учебник…

Агеев с тоской посмотрел на гору картонных папок.

— А скажите, Николай Петрович, — задушевно спросил он, — как вы считаете: это озорство или антисоветская акция?

— Не могу знать, — отозвался озадаченный баритон. — В таких делах вы разбираться поставлены…

— Но своих же учеников вы знаете? — капитан подталкивал неподатливого директора на тот путь, который в данный момент считал правильным. — Они что — обычные школьники или наймиты империализма?

— Нет, нет, что вы! Обычные школьники, комсомольцы, — директор понял, что означает обнаружение в доверенной ему школе «наймитов империализма». — И семьи хорошие… Скорей всего это обычная шалость…

— Тогда вызовите родителей, и пусть они их выдерут за такие шалости! — посоветовал Агеев.

— Это мы сделаем! — обрадованно зачастил Николай Петрович. — Не сомневайтесь!

Спасибо за консультацию!

Агеев облегченно вздохнул и вновь набросился на текущие дела.

Фашистская организация, возглавляемая Родионом Байдаком (кличка Фюрер). Сроки разработки истекли. Надо или получать взыскание, или… Капиллярная ручка бойко забегала по бумаге:

"С помощью целевой вербовки близкой связи Р. Байдака (псевдоним Кирпич) удалось установить, что Р. Байдак и его знакомые Скорченко, Елисеев, Гостицын, Левчиков действительно называют себя фашистами и присвоили Р. Байдаку прозвище Фюрер.

Однако никакой идеологической основы перечисленные лица не имеют, основ теории фашизма не знают и ею не интересуются, литературы по данному вопросу не изучали.

В силу низкого образовательного и культурного уровня Байдак и его знакомые не способны усвоить, а тем более распространять фашистские теории. Название «фашисты» используется ими для устрашения других молодежных группировок и запугивания владельцев коммерческих киосков, с которых они пытаются получать денежную дань. Политическая мотивация в их действиях отсутствует. Таким образом, в данном случае следует считать перечисленных лиц не экстремистской организацией фашистского толка, а хулиганской группой криминальной направленности.

С учетом изложенного полагаю:

1. Дальнейшую разработку группы Р. Байдака и др, прекратить.

2. Информировать о данной группе УВД г. Тиходонска.

3. Источник Кирпич использовать для дальнейшего проникновения в негативно-ориентированную и политически неустойчивую молодежную среду.

Оперуполномоченный 5-го отдела капитан Агеев".

В половине двенадцатого — шквал звонков. По крайней мере два из них подразумевали какие-то активные действия со стороны Агеева. Два часа хождений по кабинетам, ожидания перед запертыми дверями, лихорадочных поисков нужных фраз и убедительных формулировок. Иногда он вдруг словно просыпался, обнаружив, что непринужденно болтает с машинисткой Раечкой, поглаживая глазами ее округлые горячие бедра под летними брюками — а в голове щелкают клавиши и рычажки: пункт такой-то, подпункт такой-то.

В 14.00 обед. Киоскерша с розовым напальчником, упругость свежих газет на никем еще не смятых перегибах, шестнадцать магазинных пельменей, салат из свежих помидоров, раздатчица Вика и тонкие синие жилки на ее бледных ногах. Под халатом скрываются висячие треугольные груди, похожие на клапаны почтовых конвертов.

Все сегодняшние встречи перенесены в явочную квартиру на Кавказской улице. Людей слишком много. Лоточник, почтальон, студент, гример из драматического театра…

От большинства из них (за малым исключением) толку никакого. Это мусор, который остается на чайном ситечке, все лучшее проходит сквозь и занимается своим делом.

Так по крайней мере кажется самому Агееву. Тем же, кто наверху, кто пристально следит, чтобы капитан активнее работал с людьми, кто поощряет инициативу, время от времени запуская вожжу ему между ног, — им, возможно, виднее. С высоты.

Возможно, из этих тысяч «ничего» и складывается какое-то «нечто».

…Агеевская явка — это самая обычная жилплощадь. «Сдается однокомнатная изолированная квартира в центре, все удобства, телефон, после ремонта, чисто, недорого». Служебных квартир у Управления не хватает — так Агееву и сказали.

«Сейчас не те времена», — туманно выразился Заишный, хлопая после каждого слова ладонью по столу. То ли он надеялся, что скоро вернутся «те» времена, то ли считал, что настоящую конспиративную квартиру такому кретину, как Агеев, доверять нельзя.

Эту «хату» капитан выбрал, изучив большое число объявлений. Удобное место: неподалеку рынок, постоянная людская толчея, сквозной подъезд с выходом в проходной двор, хозяйка с нормальной биографией и без порочащих связей, нелюбопытные соседи… Из выделенных финчастью денег Агеев заплатил сразу за год вперед и без спросу врезал свой — маленький, но функциональный гердовский замок.

На всякий случай пригласил сюда компетентного человека, которого коллеги прозвали Нюхало. Обследовав каждый квадратный сантиметр жилплощади, специалист подтвердил: чисто.

Так Агеев стал работать на Кавказской, 22. Иногда он слышал здесь какой-то кислый стервозный запах и начинал подозревать, что хитрая хозяйка каким-то образом умудряется водить сюда блядей и ухажеров. Но потом успокаивался. В подъезде тоже воняло. И во дворе воняло не меньше. Воняло везде.

* * *

Живот у Вики тоже был бледным, с белесыми полосками растяжек и красноватыми рубцами от белья. Глубокий пупок напоминал давний пулевой шрам. Под ним неряшливо чернела начавшая отрастать щетина наголо обритого лобка. А вот груди оказались такими, как на том первом рисунке: висячие, треугольные, с маленькими, почти незаметными сосками. Когда Агеев водил по ним языком, она вздрагивала и начинала тяжело дышать.

— Зачем побрилась? Болела?

Она прикрыла щетину ладонями.

— Не… Аборт делала. Знала бы, поправила, чтоб гладко… А то некрасиво…

Некрасиво в ней было практически все: и кривоватые ноги с нестрижеными ногтями, и жирно блестевшая спина, и отвисающий животик, и невыразительное лицо. Но эта некрасивость странно возбуждала Агеева, так же, как розовый напальчник киоскерши. Сегодня он поставил личный рекорд, сойдясь с Викой три раза. Если бы на ее месте оказалась красивая и фигуристая Раечка, скорей всего он бы с позором провалился…

Капитан посмотрел на часы. Сегодня график оперативных встреч был изменен: гримера он передвинул на вечер, а лоточника вообще перенес на завтра. Но «окно» заканчивалось.

— Одевайся, — скомандовал он. Виктория послушно села на незастеленном диване и принялась натягивать растянутые трикотажные трусы.

— Когда про заведующего написать? — деловито поинтересовалась она. — И грузчики… Они пьют всю дорогу и пельменями закусывают. А платить кто будет?

Дядя?

Она очень серьезно относилась к своим новым обязанностям.

— Сегодня вечером напиши, — умиротворенно сказал Агеев. — Завтра придешь сюда в три часа — и принесешь.

— Простыню захватить? — уточнила Виктория. — А то кусается…

Действительно, ягодицы и спина покрылись красными пятнами.

— Ну… — Агеев даже растерялся от такой непосредственности. Женщина была убеждена, что секс — непременный атрибут ее секретной работы. — Захвати…

Как осведомитель Вика не представляла ни малейшего интереса. Если бы не маниакальное желание облизать клапаны почтовых конвертов, Агеев бы никогда не привлек ее к сотрудничеству. То, что он делал, являлось злоупотреблением служебным положением в чистом виде. А может, и чем-нибудь похуже. Какую бы харю скорчил Заишный, если бы увидел, что происходит на конспиративной явке!

Представив это, Агеев злорадно хмыкнул.

— А квартиру мне дадут? — Вика уже оделась и благоговейно смотрела на своего куратора.

— Что? Какую квартиру?

— Я на очереди уже давно стою… Но без блата ведь ничего не получишь…

Агеев хмыкнул еще раз, но с другим оттенком. До тех пор, пока люди так верят во всемогущество его ведомства, недостатка в осведомителях у него не будет.

— Ну… Не сразу, конечно…

— Конечно, конечно, — закивала обнадеженная Вика.

— Сейчас выходи во двор, оттуда на Малый.

— Почему? Мне удобней на Кавказский, к остановке.

— Так надо!

— Ладно…

Она не полезла целоваться на прощание, и Агееву это понравилось: слюнявые сантименты ему ни к чему, и очень хорошо, что Вика рассматривает все происходящее в этой комнате как чисто рабочие моменты.

Капитан снова посмотрел на часы. Сегодня он недопустимо сузил интервал между приемами негласных сотрудников. Это может привести к нежелательным встречам и расшифровкам…

В дверь условленным образом позвонили. Это оказался Кирпич.

— Ты прибыл раньше на три минуты, — строго сказал Агеев. — Надо соблюдать время более скрупулезно.

Курлов скривился и ничего не ответил. Куратор изменил тон.

— Последняя информация оказалась неплохой, — капитан изобразил улыбку и попытался дружески потрепать Кирпича по плечу, но тот отстранился и, не вынимая рук из карманов джинсов, опустился на стул.

Агеев знал, что сидеть так ему неудобно, но, видно, парню позарез нужно хоть как-то обозначить свою независимость.

— И что дальше? — спросил Курлов.

— Как обычно. Уточнишь кое-что. Тебя не подозревают?

Агеев пристроился на еще теплом диване, положил на колено блокнот, машинально нацелился ручкой в чистый лист.

— Нет, — мрачно ответил Кирпич.

— Наиболее прямо ты засветился с этим… своим однокурсником… Лукашко! После того раза никаких разговоров не было?

— Нет, — Кирпич помрачнел еще больше. Разговор был ему явно неприятен.

— Ничего не обсуждали? Не пытались узнать, кто мог навести? Какая такая сука?

А Агееву как раз и нравилось говорить людям неприятные вещи.

Румянец на щеках студента заметно разжижился. Курлов напрягся, подобрался, словно перед прыжком.

— Думаешь, я почему спрашиваю? — примирительно вздохнул Агеев. — Я о тебе беспокоюсь. Украинский канал мы перекрыли, двух местных поставщиков сдали милиции. Заинтересованные люди всегда начинают искать причину. Я хочу, чтобы ты остался вне всяких подозрений.

— Я знаю, вы хотите для меня только хорошего…

— Только не надо сарказма. Он совершенно лишний. Я действительно хочу тебе добра. Ты просил оставить Байдака в покое — я это сделал. Его фашистские делишки забыты.

— Иногда мне хочется придушить вас…

— Ерунда, — Агеев покачал головой. — Ведь я твой друг. Твое подсознание, которое не позволяет вцепиться мне в горло, — оно знает это. Оно гораздо мудрее тебя. Ты верь ему.

Сергей смолчал. На листке блокнота удобно устроилась нимфетка, пытающаяся рассмотреть свою промежность.

— Хорошо. Тогда к делу. Ты не должен ничем выделяться, ничем отличаться от остальных, не должен изменять привычек и образа жизни. В этом залог твоей безопасности. Ты по-прежнему ходишь в общежитие, ты разговариваешь, пьешь, рассказываешь анекдоты… По нашим данным, сирийцы ждут крупную партию опия, как только она поступит, твои друзья сразу об этом узнают… И ты тоже… Повторяю: главное — не выделяться!

— Чтобы не выделяться, я должен каждый день курить «дурь», — мрачно сказал Курлов. — А то и ширяться. Иначе никакого доверия мне не будет. А если и будет, то уж про опий мне никто не расскажет. Зачем рассказывать, если интереса нет?

— Верно, — согласился Агеев. — Поэтому тут нужно маскироваться. Ты свой парень, Серега Курлов, немного распиздяй, бабник, мочило — или кто ты там еще? Серый, как тебя обычно зовут. И наркотой ты интересуешься. А уж сколько ты выкуришь: полсигареты, четверть, одну затяжку — это зависит от тебя. Можешь даже не курить каждый раз. Ты ведь раньше не часто этим баловался? Правильно. Ты свободный человек — сегодня курю, послезавтра отдыхаю, какое ваше дело?

— Говорить легко! И потом… Если я не хочу курить вообще?

Агеев устало улыбнулся.

— Тогда не кури. Вообще. И плюнь ты на все… Я же не стану советовать тебе что-то плохое, Сергей. Ты понимаешь меня?

Нимфетка добралась туда пальцем и утопила его до самого основания. Сергей смотрел на листок и чувствовал, как у него гулко бьется сердце.

— Повторяю: я хочу тебе только добра!

— Хорошо, — сказал Сергей, сложив на коленях огромные кулаки. — Я хожу, курю.

Что дальше?

— Дальше ты приходишь ко мне, позвонив предварительно по телефону. Теперь ты человек проверенный, и я дам тебе свой прямой телефон. Запиши его, потом выучи и сожги.

Агеев вырвал из блокнота листок, протянул Курлову вместе с ручкой.

— Запиши своей рукой. Так надо.

Он четко, по одной, продиктовал шесть цифр. Кирпич записал номер и сунул в задний карман джинсов.

— Ну?

— Приходишь тогда, когда у тебя имеются серьезные и конкретные сведения, чтобы попусту не гонять волну. «Где» и «сколько» — вот что меня интересует. И фамилии, конечно. Если ты вдруг пропадешь надолго или заявишь, что вся общага ушла в завязку — я просто подумаю, что ты врешь. И уж наверное, не ошибусь…

Агеев забрал ручку обратно и продолжил рисование.

— Или если этот подонок Байдак в твоих сообщениях станет святым. Он ведь твой друг? Но дружба дружбой, а я расскажу тебе одну историю…

Теперь вместо пальца нимфетка сжимала в руке обувную ложку. А ведь вместо ложки могло оказаться и сапожное шило — разве нет?..

— Один наш помощник, молодой вроде тебя, решил сыграть двойную игру, — не отрываясь от блокнота, пробубнил Агеев. — Его близкий друг был связан с торговцами оружием. Очень серьезная группа: кражи с военных складов, коррупция армейских начальников, контакты с бандитами… Мы надеялись на своего человека, а он, предупредив дружка, сам стал подсовывать нам липу. Думал, мы ничего не узнаем. Глупо, правда? Мы всегда перепроверяем, и не один раз. И когда убедились в предательстве, он получил шмеля…

— Что такое «шмель»? — спросил Курлов. Он слушал очень внимательно.

— В данном случае шмелем был патрон. Его случайно нашли в кармане двурушника.

Только один патрон. Но этого хватило. Незаконное хранение боеприпасов… Сейчас он отдыхает на самых дальних от окна нарах в Бородянской колонии усиленного режима.

Агеев поднял голову и пристально посмотрел в глаза собеседнику.

— В другом случае шмелем может стать ампула морфина. Важно, чтобы предатель понимал, за что он несет кару. Ты понял мою мысль, Курлов?

— Понял, — сказал Курлов, поднимаясь. — Лучше принимать морфин самому. Это будет гораздо безопаснее. Верно?

Агеев улыбнулся.

— Во всяком случае, гарантирую одно: от отдела по борьбе с наркобизнесом я тебя в любом случае отмажу. Однозначно.

— Спасибо, — сказал Курлов и пошел к двери.

Дома он вытащил из кармана листок с цифрами и заучил телефон, потом достал спички и невесело усмехнулся. Кафкианская машина засосала его окончательно. Как заправский стукач он выполняет инструкции даже у себя в комнате, когда его никто не видит. История про шмеля оказалась очень убедительной. И поучительной.

Он повертел листок. На обороте, просунув голову между растопыренных ног, лизала сама себя несовершеннолетняя девчонка. Сергей поднес рисунок к глазам. Закурил.

Это скорее Бердсли, чем Пикассо. На обзорных лекциях о писателях и художниках рубежа веков Лидия Николаевна посвятила Бердсли в лучшем случае десять минут: у подонка здорово получалось рисовать вульвы и фаллосы, а перед смертью он заклинал своего душеприказчика сжечь все свои работы… Придет ли в голову товарищу Агееву просить когда-нибудь о чем-либо подобном?

Но справедливости ради следует отметить, что рисует этот мудак хорошо. Особенно для непрофессионала. Сергей бросил листок с нимфеткой в ящик стола. Здорово рисует, подонок.

* * *

Потом в комнату откуда ни возьмись хлынул народ, здесь же оказались черные — соседи Лукашко и Чумы. Соломон лез к Светке, та молча отбивалась ногой и попала Соломону между ног. Коля Лукашко спал на своей кровати лицом вниз, мокрые губы выглядывали из-под щеки, словно он придавил червя. Неугомонный Родик лежал на спине и, что-то крича, катал на себе Зотову с четвертого курса; на Зотовой красивая блузка с косым воротом, больше ничего. Бедра влажные, блестят, и когда она плюхается молочнобелой задницей на Родика, слышен отчетливый мокрый звук: плюх. Небо за окном окрасилось оранжевым и фиолетовым. Оранжевый — это свет фонарей на улицах, их включают около одиннадцати. «Сколько же я здесь торчу?» — подумал Сергей.

— Я хочу уйти, — позвала его Светка Бернадская. — Я больше не могу, Сережа.

Пожалуйста…

Ее голубые прожекторы потускнели, губы дрожат. Соломон, который с минуту танцевал перед ней, зажав руками промежность, медленно разгибается. На морде Соломона переливается всеми красками радуги лютое африканское бешенство.

Сергей погрозил ему пальцем. Соломон зашипел и заперся в туалете.

— Какого лешего ты сюда вообще поперлась, дура, мамина дочь?! — крикнул Сергей.

Если честно, он сам ее сюда приволок, но уже забыл об этом.

— Разреши мне уйти, — повторила Бернадская, и Курлову нравилась такая покорность.

Светка изменилась с того дня, когда они встречали «пургенов». Точнее, со следующего. Он безуспешно искал ее по всему городу, заехал в «Вечерку», там сказали, что Светка должна дежурить в типографии. Приехал в типографию: древние фотонаборные аппараты, за ними — бабы в белых халатах, они стучали, как пулеметы, и переругивались между собой; в корректорских газетчики пили пиво и вычитывали полосы на «синьках». Всем жарко, все злые, никто не знает, кто такая Светка Бернадская и почему вообще на вахте пропускают кого ни попадя.

Сергей спустился в столовку, за стаканом компота познакомился с парнишкой из «Вечерки», тот сказал, что Светка скорее всего в «Кавказе», у нее там дело.

Какое еще дело? Ну, это… Интервью какое-то… Парнишка извинился, пошел за добавкой компота и не вернулся. Сергей поехал в гостиницу и застал там нервозное оживление. Много милиции, наверх никого не пускают, в вестибюле роится народ, со всех сторон доносятся отрывочные фразы: "Террористы напали, хотели музыкантов захватить… ", "никакие не террористы, это просто учения… ", "да нет, обворовали номер на четвертом этаже… ".

У пустой стойки с табличкой «Поселение» переминался с ноги на ногу клетчатый Денис, когда появилась администратор, он отдал ей ключ и пошел на улицу. Жил он здесь, что ли? Дурдом какой-то…

Потолкавшись в вестибюле, Сергей вышел на улицу и уже собрался уезжать, когда появилась Светка, веселая, оживленная.

— Привет, Сережа! Ты что здесь делаешь?

— А ты?

— Я интервью брала у Винса…

— Хорошо, почитаем!

Он посадил ее в машину, но повез не домой, а на Лысую гору — пустынное дикое место, а совсем рядом с центром, очень удобно. Откинул Светку на сиденье, стянул майку, лифчик и сразу напоролся взглядом на засос помидорного цвета.

— А это что?!

— Это? Ерунда… Обожглась немного…

Сергей ударил ее, вначале несильно. Тут она и разоралась:

— Ты кто такой? Ты что о себе воображаешь! Трахнулись раз, так я тебе уже что-то должна?

Выставила ногти, хотела разодрать лицо, но не смогла, хотя руку и расцарапала.

Светка сказала еще, что от Балтимора до Тиходонска двенадцать тысяч километров, и если даже его конец когда-нибудь размотается до таких размеров, то она специально заведет там у себя, в Балтиморе, специальную собачку, чтобы она отхватила кусок побольше. Сергей спросил:

— Ты что, серьезно думаешь, будто кто-то из этих отмороженных возьмет тебя с собой? Ты — отверстие, каких в Балтиморе хоть завались!

Светка посмотрела на него как на идиота. И рассмеялась. Смеялась очень долго.

Сергей подумал: неужели я сказал не правду? — и в конце концов ударил ее в живот.

Давно надо было так сделать. Светку вырвало в бардачок, всю дорогу она сидела, уперев голову в панель, и смотрела на свою блевотину. Больше она не смеялась и не царапалась.

— …Пожалуйста, — снова повторила Светка под аккомпанемент скрипящей рядом кровати. — Я хочу уйти.

— Иди, — разрешил Сергей.

Светкины ладони мокрые — будто усыпаны мелкой стеклянной пылью. Голубые прожекторы превратились в два озера, она вскочила, каблучки ее кожаных туфель зацокали по направлению к двери.

— Катись, давай-давай.

В предбаннике стук. Грохот. Светка влетает обратно спиной вперед, чуть не падает. На пороге вырастают два хлопца-крепыша с картофельными носами, похожие друг на друга как братья Знаменские.

— Все сидят на своих местах, — объявил один.

Он остается у дверей, говорит тихо второму: только не дури, понял? Второй направляется к кровати, где спит Коля Лукашко. Зотова по инерции продолжает прихлопывать Родика к кровати ягодицами, она смотрит на гостя пустыми, как автомобильные фары, глазами. Брат Знаменский бормочет ей одобрительно: оп-оп, девонька… Потом подходит к Лукашко и бьет ногой по почкам. Лукашко орет, вскакивает на кровати.

— А? Что?..

— Ясак, — говорит брат, внимательно рассматривая заусенец у себя на ногте. — Ты задолжал за сорок понюшек, Лукаш. Не расплатишься — будут платить твои друзья. И подруги тож.

В блоке воцарилась мертвая тишина, слышно даже, как тараканы под плинтусом шерудят. Наконец Родик сбросил с себя Зотову, встал, качаясь, на ноги. Его брюки гармошкой сложились у щиколоток. Лицо гипсовое, глаза бешеные, без зрачков.

Гашиш вовсю прет из него наружу, но Родик сдерживается. Он умеет сдерживаться, если захочет.

— Так, пацаны, — говорит он сдавленным голосом. — В жопу. Оба. И чтоб я вас здесь больше не видел. Ясно? В жопу. Мой папа…

— Может, все-таки лучше в рот возьмешь? — переспросил брат Знаменский, доставая из кармана ножик и аккуратно отрезая заусенец.

— Не надо, мужики, — попросил Коля Лукашко, лицо у него пошло пятнами, на подбородке заблестела слюна. — Я одолжу денег, я сейчас…

Первый брат Знаменский, что у дверей стоял, — влетел в стену так, что на уровне его носа на крашеной штукатурке осталась кровавая клякса с быстрыми тонкими лучиками, расходящимися во все стороны. Сергей не торопился отпускать его, он еще раз размахнулся и двинул парнишку головой о косяк. Потом распахнул дверь и выбросил в коридор. Из туалета послышалось встревоженное бормотание Соломона. Он молился на своем родном суахили.

— А теперь сложи свой сраный ножичек, — сказал Сергей, наставив палец на второго брата Знаменского. — И дергай отсюда по-быстрому! Ну!

— Ты здоровенный кусок говна, — уважительно сказал крепыш, пряча ножик в карман.

Он вышел на коридор, помог подняться своему товарищу, закинув его руку себе нашею.

— Но, бля буду, судьба тебе сдохнуть по дороге в реанимацию! — крикнул он уже возле лифтовой. — Попомни мое слово!

Светка Бернадская подбежала к двери, захлопнула, закрыла на замок.

— Серый, ох, дурак… — пробормотал Коля Лукашко, погружая лицо в ладони. Он еще не протрезвел. — Ты ж не выйдешь, говорю тебе. И я не выйду. Никто. Витек уже два года общагу держит, это его люди, он не простит, он за каждый их волос спросит, за каждый грамм…

— Рано еще уходить, — авторитетно заявил Родик. — Мы их накажем.

Точно такой он был, когда пьяный гнал свою «Ланчу» через весь город, вдоль по белой разделительной полосе. Родик дымил сигареткой, разгоняя по блоку новую порцию густого чернослива. Сергей почувствовал, что еще немного-и его вывернет.

Он зашел в ванную, смыл холодной водой кровь с рубашки, сунул голову под кран и стоял так минут пять. Может, и все десять. И полчаса. Потом вернулся в блок.

Вода стекала по его шее и лицу, оставляя мокрые полосы, и Сергей сказал трезвым, спокойным голосом:

— Ладно. Большой всем гудбай. Мы со Светкой домой пошли.

А все уже спали. Небо за окном стало глянцево-черным, как резиновый сапог. Чума лежал с Зотовой, закинув колено на ее голый живот, негры химфаковцы вытянулись на своих кроватях по стойке «смирно» и сопели короткими распяленными носами.

Лукашко уснул сидя, в той же позе, в какой объяснялся про Витька, который держит всю общагу. Не спали только Светка и Родик; Светка читала на полу апрельский номер «Журналиста», подвинув к себе настольную лампу, Родик сидел рядом — хмурился, гримасничал, словно разминал лицо перед хорошим мордобоем.

— Пошли, — сказал он, вставая.

* * *

Гестапо сидел в подсобке, смотрел по телевизору «Пресс-экспресс». Подлокотник его кресла облеплен комками засохшей жевательной резинки.

— А, это вы?

Он достал изо рта резинку, размазал по креслу, встал, гремя ключами в кармане.

Родик подошел к телефону-автомату, что висел в вестибюле, опустил монету, набрал номер. Он долго ждал, когда на том конце провода ответят, потом сказал несколько слов тихим голосом и повесил трубку. Повторять ему приходилось редко.

Светка стояла у стеклянной двери, смотрела на улицу. Гестапо, пока ковылял из подсобки, успел обшарить глазами ее задницу с двумя выпирающими через ткань резинками, чуть джинсы не протер.

— Там кто-то есть, — сказала Светка, показывая в темноту.

— Ну и что? — проворчал Гестапо.

— Там точно кто-то есть?.. — Светка резко повернула к нему голову.

Гестапо ничего не ответил, только серые его щеки сложились, склеились, как спущенная камера от футбольного мяча. Он открыл дверь, снаружи пахнуло теплым ночным воздухом и акацией.

— Ты, Светка, посидишь пару минут с Гестапо, он тебе что-нибудь о внутреннем строении расскажет, — сказал Родик. — А мы зайдем потом.

На улице тихо и темно. На опустевшей стоянке только три машины: «Ланча» и две «девятки» по бокам. Они стоят близко, почти впритирку, блокируя дверцы «Ланчи».

За стеклами тлеют сигаретные огоньки, у одной машины внешняя дверь приоткрыта, оттуда нога торчит, пристукивает пяткой по асфальту. Сергей наклонился к урне, что стояла у выхода, достал железный бак, вытряхнул из него мусор.

— Что, фраера, не спится? — донесся голос из «девятки». — Вас раньше чем к утру никто не ждал…

Из машины животом вперед вылез необхватный мужик, заросший жиром от ушей до самых щиколоток. Брюхо под майкой колышется. Наверное, тот самый Витек. Следом вышли четыре бойца и Знаменский-младший с ними. Чуть в стороне колыхнулись еще несколько теней.

— Небось от страха животы разболелись? Надумали бабки отдать? — сказал толстый.

— Правильно. С вас две штуки. Включая пеню за простой и моральный ущерб. Ну и, конечно, здоровья вам поубавим, чтоб не борзели.

— Отсоси, — коротко ответил Ролик.

Бойцы молча двинулись навстречу. Родика пошатывало, и никуда бежать он не собирался. Сергей поудобнее схватился за край бака, отвел руку в сторону.

— Уйди, Родь, задену…

Одному он залепил под дых, другому попал по руке; оба на какое-то время исчезли из поля зрения. Потом бак у него выбили и навалились со всех сторон — молча, остервенело и зло, совсем не так, как наваливались комитетчики в Октябрьском парке. Те нападали, следуя каким-то правилам, словно на соревнованиях по очень жесткой борьбе, а эти прыгали как звери, без всяких правил, только с одной целью: задушить, перебить позвоночник, сломать горло…

Сергей ударил локтями назад, стало чуть посвободней, он поймал кого-то за голову и швырнул через плечо, развернулся и засветил кулаком в зловеще белеющую рожу.

Бам! Удар колокола гулко отдался в голове, собственно, голова и превратилась в гулкий колокол, только как умудрились вставить внутрь тяжеленный язык и протянуть веревку? В глазах плыло, но он ухитрялся доставать противников, и после каждого выпада их становилось на одного меньше.

Наконец Сергей остался один на один с братом Знаменским, у того оказался нож.

— Про реанимацию не забыл, козел? — негромко напомнил брат.

Он крест-накрест махнул ножиком, пытаясь порезать лицо. Сергей отпрянул, споткнулся о лежащего сзади Родика, которого один из бойцов еще продолжал дофутболивать ногами. Падая, Сергей ухватил этого футболиста за рубашку и опрокинул на себя, как одеяло. Падать было больно. Вдобавок футболист залепил ему «быка» головой. Но потом Сергей ухватил его за чуб и заставил несколько раз боднуться с асфальтом.

Встать на ноги Сергею помог брат Знаменский: он держал нож под его горлом и тянул выше и выше. Сергей вспорхнул, как бабочка.

— Вот так, умница, — похвалил его Знаменский. — А сейчас ты пойдешь и отсосешь у Витька. У него застой со вчерашней ночи.

— Ебнулся… — прохрипел Сергей.

Больше ничего сказать он не мог, потому что лезвие ножа проехалось по ямке над кадыком, и Сергей услышал, как по воротнику рубашки тихо-тихо шаркнули мелкие горячие брызги.

— Больше ни слова, понял? — сказал брат Знаменский. — Вперед.

Толстый Витек сидел на прежнем месте в машине, курил. Ширинка у него была расстегнута, оттуда выглядывал скомканный край майки. В магнитоле похрипывал голос Розенбаума.

— Так кто это сказал мне: «отсоси»? — спросил Витек, прикрыв один глаз от лезущего в лицо дыма. — Ты, вафлер говенный?

Сергей подумал, что влип под завязку: деваться некуда, что захотят, то с ним и сделают. А хотят они, падлюки зоновские, вон чего…

— Молчишь. Ну, тогда…

И тут послышался быстро нарастающий шум, будто заходил на посадку тяжелый Ил — 86.

Со стороны улицы во двор общежития въехали четыре машины; дверцы распахнулись еще на ходу, оттуда стали выпрыгивать какие-то люди. Они в считанные секунды завалили на асфальт Знаменского, Витька и Сергея, потащили их мордами вниз в кусты. Витек достался парню огромному, почти как он сам. Голова маленькая, сплюснутая с боков — хищник. Курносый нос, вдавленный в лицо, как свиной пятак.

Когда у Витька вывалился хрен из штанов, он врезал по нему ногой и заправил на место. За чахлыми кустиками, на пропахшей аммиаком «отливной» лужайке всех побросали в кучу, как дрова. Парень с бледным лицом, смахивающий на Пьеро, отсидевшего пару лет в колонии строгого режима, присел на корточки перед Сергеем. Из-за пояса спортивных брюк выглядывала рукоятка пистолета.

— Кто Родика свалил, суки? Пусть лучше сам признается… Говорю, так будет лучше. Ну?..

Брат Знаменский, видно, что-то хотел сказать, разжал губы — оттуда пролился темный кисель. Витек смотрел в небо и быстро елозил ногами по траве.

— Кто свалил, тот сам валяется, — сказал Сергей. — Там, рядом.

Пьеро, видно, не поверил. Он выкатил вперед челюсть, поднял растопыренную ладонь, собираясь заехать Сергею в лицо.

— …Не трогай, сказал, — повторил Родик. Его вели под руки, поддерживая с обеих сторон. — Этот парень со мной. Слышишь?

Рука отдернулась. Пьеро удивленно посмотрел на Родика, потом на Курлова.

— С такой рожей, блин… А я ему лампы чуть не скрутил.

— Вставай, Серый, — сказал Родик. — Это Боря Метла. Мой главный выручало.

— Раз такое дело… — Метла помог Сергею подняться, трансформировав оружие возмездия в сухую крепкую ладонь. — Когда такое мочилово катит, разбираться некогда…

Не видно было, чтобы он расстроился. Сергей тронул пальцем ободранное об асфальт лицо, сплюнул, зажал платком кровоточащий порез на шее. Друзья Бори Метлы подобрали и приволокли оставшихся бойцов из команды Витька, уложили рядом с командиром и братом Знаменским, сомкнулись вокруг и принялись подпрыгивать, выбрасывая ноги в непонятном танце. С лужайки донеслись глухие, вязкие удары и невнятные утробные вскрики.

— Без мокрого! — предостерег Метла. — Родик тут засвечен…

Зловещий танец прекратился, но кружок вокруг поверженных врагов не распался.

Раздались какие-то звуки, будто льется вода. Победители мочились на побежденных.

Когда расправа завершилась, Байдак, едва держась на ногах, подошел к неподвижно распростертым телам.

— Значит, так, — невнятно подвел итог он, но те, кого это касалось, понимали каждое слово. — Сюда ни ногой. Зайдете в общагу — все будете трупами.

Сергей двумя руками держался за голову. Там все еще звонил колокол.

— Зачем мы вышли? — спросил он у Родика. — Почему не подождали ребят?

— А! — отмахнулся тот. — Кого бояться? Этого говна?

Он пренебрежительно ткнул пальцем в темноту. Вечно рыскающий взгляд на миг сконцентрировался.

— Иди перевяжись, у тебя горло перерезано от уха до уха!

Гестапо был очень любезен, он смазал Сергею порез йодом, нашел вату, бинт и довольно умело наложил повязку.

— Лекарство надо выпить, — посоветовал он, не глядя в глаза. — Антибиотик.

Байдак пил какое-то лекарство из металлической фляжки Метлы. Захлопали дверцы машин.

— Поехали? — спросил Родик. Ему становилось лучше буквально на глазах.

— Мы пешком пройдемся, — ответил Курлов. — А ты поезжай.

— Жираф большой, — Родик пожал плечами. — Смотри сам.

Когда машины разъехались, Сергей попросил у Бернадской ручку и залез в «девятку», где сидел Витек. В карманчике солнцезащитного щитка он нашел документы, списал себе все данные. И номера машин тоже. Все-таки есть в жизни стукача свои приятные моменты.

— Зачем тебе это? — спросила Светка.

— Пойди погуляй, — сквозь зубы ответил Сергей и сунул руку в бардачок. Он действовал интуитивно, хотя и предполагал, что может там обнаружить. Интуиция не обманула. В бардачке лежали пистолет и ребристая граната. Пистолет он сунул за пазуху, а гранату оставил на месте.

— Теперь пошли…

Он проводил ее до дома, ни разу не раскрыв рта — даже для того, чтобы сунуть туда сигарету. В подъезде было темно и тихо. Поднявшись на один пролет, он развернул Светку к себе спиной и полез под юбку. Но сильно закружилась голова, горячий комок рванулся из глубины желудка наружу, и его с трудом удалось удержать. Нагнувшись к перилам, Светка терпеливо ожидала. Матово белели расслабленные ягодицы.

— Пока, — с трудом выговорил Сергей и рванулся на воздух. Рядом с подъездом его вырвало. Через два квартала попался телефон-автомат, и он сделал нужный звонок.

Как удалось добраться до дома, он потом так и не вспомнил.

Часть вторая

Глава пятая

Холодный день в Москве, 14 января 1995 г. 19 ч. 45 мин.

У парня, которого нашли в бойлерной дома 17а по улице Электрозаводской, в боку зияла дыра размером с горлышко трехлитровой банки, и кусок замерзшего легкого свешивался из нее наружу, как сосулька. Во рту торчал объеденный крысами рыбий хвост.

Его обнаружили подростки, проживающие в соседнем доме; они как раз собирались придушить здесь бутылку «Зверобоя», когда кто-то обратил внимание на руку, торчащую из-под кучи всякого хлама.

Пока следователь допрашивал перепуганных девятиклассников, оперуполномоченный Решкин обходил квартиры. Дело было обыденным и рутинным. Похоже — висяк.

— Вчера рано утром смотрю, а дверь в подвал нараспашку, — сказала капитану старушка с третьего этажа. — Обычно всегда закрыта, ключи у уполдома Василия Федоровича…

Молодая пара на четвертом сообщила, что бойлерная открыта уже третий день.

— Позавчера вечером, помнишь, Тань? Мы шли от Сидоровичей, и дверь была распахнута, — сказал белесый бесцветный парень, озадаченно почесывая безволосую грудь.

— Да, помню, — сказала Таня — бойкая жгучая брюнетка, полная противоположность супругу. — Там еще Сева Воронцов стоял с каким-то мужиком.

— Кто такой Сева Воронцов? — насторожился Решкин.

— Он из этих… Из крутых.

Парень предостерегающе дернул ее за руку, но она только отмахнулась.

— Сева в шестьдесят первой живет. Обстановочка классная…

— Откуда ты знаешь? — встрепенулся супруг.

— Чисто случайно, — капитан хлопнул белесого по плечу. — В одном доме живете, кто-то и болтнул — бабы любят языками чесать… Давай, друг, спустись вниз, а я сейчас…

Охваченный азартом, Решкин забежал на пятый этаж, позвонил в шестьдесят первую.

Никто не открыл.

Белесый парень с четвертого этажа признал в убитом своего соседа Всеволода Воронцова.

— …Как же так… — бормотал он. — Еще сегодня утром я слышал его шаги наверху.

Выходит, и не его…

— Опишите мужчину, которого вы видели вместе с Воронцовым, — попросил следователь.

— Ну, такой… Обычный, в кожанке. Короткие волосы, лицо круглое. Да такой, как все, елки, чего там… Жевал еще, да. Слышно было, как резинка отстает от зубов.

— Узнаете его?

— Ну, это… Наверное…

Явственно запахло раскрытием. Решкин отошел в сторону и стал вызывать райотдел.

— А кто ему сунул этот рыбий хвостик? — спросил парень с четвертого.

В присутствии понятых два милиционера взломали дверь шестьдесят первой квартиры.

Таня не соврала — обстановка на уровне отеля «Риц»: ливанский кедр, бухарские ковры, «Технике», домашний кинотеатр с квадро-системой. Хотя внешних следов ограбления нет, следователь распорядился, чтобы замок с двери сняли — завтра он отправит его на трассологическую экспертизу.

— А как же квартира? — робко поинтересовался белесый, с интересом оглядываясь по сторонам. — Разворуют все на фиг!

— Не боись, — успокоил Решкин. — Гвоздиком прибьем, печать навесим — никто и не сунется.

Тот с сомнением пожал плечами. Непонятно было, к чему относится это сомнение: к охранительной силе печати или к недавнему объяснению капитаном источника осведомленности его жены. А может, и к тому и к другому.

Рация Решкина запищала.

— Этот твой Воронцов активный член Басмановской ОПГ1. Из Папиных «сынков», кличка — Севрюгин. В восемьдесят седьмом одна судимость за оружие, потом привлекался за бандитизм, но выскочил — не доказали. Мы позвонили в РУОП, сейчас приедут…

Что ж, пусть приезжают… Решкин снова спустился вниз, в бойлерную. Эксперт попросил его подержать осветитель и обклеенный фольгой зонтик — чтобы детали на снимке места происшествия получились четкими, проработанными.

— А то этот дурацкий рыбий хвостик все время оказывается в тени. Никак его не захватишь… Никогда такого не видел!

Вспыхнул блиц — раз, другой, третий… Наконец криминалист опустил аппарат.

— Слушай, Решкин, а может, это детишки баловались, сунули — ты не спрашивал, чем они водку закусывали?

— Не болтай херню, — мрачно проворчал Решкин.

Дело пахло жареным, это не обычная бытовуха, могут возникнуть самые неожиданные повороты и непредсказуемые осложнения. Интуиция не подвела оперативника. Но ни он, да и никто другой не мог предположить, какие последствия вызовет расследование этого убийства.

Холодный вечер в Москве.

10 февраля 1996г.

— Кажется, я натерла ногу, — шепнула Ирина Алексеевна.

Миролевич скосил глаза вниз, под стол. Жена незаметно стянула туфлю с ноги и показала припухшую красную пятку.

— Болит?

— Мгм.

— Кто-то, помнится, говорил мне, будто обувь от Картье удобнее, чем родная кожа.

— Я говорила, что если мы не купим эти туфли, мне не в чем будет сегодня пойти.

Те красные слишком вульгарны.

То, что происходило сейчас между ними, выдавало железного Черепа с головой. Ибо если на ответственнейшем приеме жена показывает мужу натертую пятку, а он эту пятку с удовольствием рассматривает и всерьез обсуждает связанную с ней проблему, значит, несмотря на свое могущество, власть и страх, внушаемый далеко не пугливым людям, он под этой самой пяткой и находится.

Миролевич накрыл своей большой ладонью ее пальцы, сжимающие серебряную вилку с кусочком сосьвинской сельди: все будет хорошо, дорогая, не волнуйся. Ирина Алексеевна улыбнулась, слегка ткнула головой в его плечо — жест, будоражащий Николая Петровича до самых глубин мужского естества.

Ради Ирины он оставил семью, поставив на кон карьеру — при коммунистах уход к молодой артистке рассматривался как «моральная неустойчивость», со всеми вытекающими последствиями. Просто блядовать не возбранялось, если не попадаться и соблюдать внешние приличия. А вот так наглядно… Тут можно было запросто партбилета лишиться! Ему повезло со временем: железная хватка парткомов стремительно слабела, а партбилеты с легкой руки нынешнего Президента можно было бросать публично даже с высокой трибуны. Потому и обошлось без «оргвыводов»…

— Налей мне шампанского, дорогой…

Вправо и влево от них уходил в бесконечность огромный, как шоссейная дорога, стол, окаймленный рядами жующих и переговаривающихся между собой голов. Иногда какая-нибудь голова поворачивалась к Николаю Петровичу и осведомлялась о его здоровье, или здоровье его детей, или просто просила передать розетку с икрой.

«Да, спасибо, хорошо». «Просто замечательно, спасибо». «Вам кетовой или стерляжьей?..»

В самом деле, все у генерал-лейтенанта Миролевича было хорошо — особенно после назначения. Прекрасное настроение, отличные перспективы… Он наконец-то вошел «в обойму». Впереди маячили очередные генеральские звезды, новые должности, открывалась возможность политической карьеры… Он стал заметной фигурой — дела начальника столичного ГУВД интересовали множество других начальников и широкую общественность. Хотя всего только месяц назад его драгоценное здоровье не заботило никого, кроме Ирины Алексеевны да прямых подчиненных.

— Одну секунду, друзья!

За дальним концом стола поднялся высокий мужчина, затянутый в дорогое английское сукно. Он держал бокал с красным вином.

— Я предлагаю выпить за крепкую руку!.. — начал он, с ходу сорвав продолжительные аплодисменты. Подождал, когда шум утихнет, и продолжил:

— …Предлагаю выпить за крепкую и верную руку нашего Григория Григорьевича, которая надежно защищает нашего дорогого Ивана Федоровича, которая всегда, при любых обстоятельствах остается…

— Остается у меня в кармане, вот здесь.

Под общий хохот поднялся виновник торжества — грузноватый простолицый человек с заметной лысиной. Это был Коржов, начальник Службы безопасности Президента; его правая рука, как всегда, была засунута в карман брюк, в левой он держал стопку с водкой. Вчера ему стукнуло пятьдесят два, день рождения он, как и полагается, отмечал в узком кругу, с Хозяином и семьями, а сегодня давал банкет здесь, в «Президент-отеле».

— Я хочу сказать вот что, — Коржов задумчиво пожевал губами, и тут Николай Петрович обнаружил, что начальник СБП в упор смотрит на него. Главный охранник благоволил к Миролевичу давно. Тогда СБП проводила операцию против генерального директора финансовой группы «Город» Семена Поплавского, тот вызвал подмогу из милиции… Закрутилась сложная политическая карусель, Миролевич взял сторону Коржова, его начальник генерал Панов неосмотрительно поддержал Поплавского.

Когда козыри открыли, Панов ушел на пенсию, а Миролевич занял его место.

— Меня сегодня много хвалили, говорили всякие хорошие слова о моих руках, голове, сердце… еще Бог знает о чем… — неторопливо продолжал Коржов. — Но успехи нашей Службы во многом определяются состоянием общественного порядка и оперативной обстановкой в Москве, взаимодействием со столичной милицией. Поэтому я хочу выпить за человека, который вот уже двадцать девять лет делает свою трудную черновую работу, не слыша похвал и аплодисментов. Со всех сторон несется только критика! Нераскрытое убийство — куда смотрит Миролевич! Громкая кража — недорабатывает Миролевич! У известной артистки украли машину — опять виноват Миролевич! Хочу выпить за хорошего, честного трудягу-милиционера. За Николая Петровича Миролевича. Он долгие годы возглавлял уголовный розыск и всю криминальную милицию, теперь из вечных замов вышел в руководители Главка.

Ответственности больше, полномочий больше, но главное…

Коржов выдержал паузу, улыбнулся и подмигнул Миролевичу.

— Главное, что виновниками за все теперь можно назначать других…

Снова пауза. Гости поняли ее правильно и вежливо рассмеялись.

— Это, конечно, шутка! — продолжил Коржов, и смех мгновенно смолк. — Не таков Николай Петрович, чтобы прятаться за чужие спины. Я пью за него, поздравляю с повышением по службе и… Вы знаете, мне кажется, это не последнее повышение. У генерала Миролевича сильная рука, а в стране бушует криминальный беспредел, поэтому… Но не будем торопить события. Ваше здоровье, дорогой Николай Петрович. Кто как хочет, но лично я пью стоя.

Все, конечно, встали. И столичный мэр, и начальник президентской администрации, и спикер Госдумы, и еще полторы сотни вельмож самого высшего уровня. Все прекрасно поняли, что имеет в виду Коржов. Слухи о выдвижении Миролевича в министры внутренних дел уже давно гуляли по коридорам власти, но сейчас они обрели официальную почву.

Николай Петрович, невольно пригладив остатки седоватых волос на висках и стараясь удержать на лице нейтральное выражение исполнительного служаки, выпрямился во весь рост.

Лицо Ирины Алексеевны раскраснелось, глаза блестели: то ли от переполняющих душу чувств, то ли от слез… Ну-ну, дорогая, пора привыкать: туфли от Картье, сорочки в узкую полоску, паровая стерлядь «кольчиком», фаршированные оливки, красивые тосты в твою честь на высшем правительственном уровне… Ты не зря вышла за мужика, который годится тебе в отцы!

— Спасибо, — громко сказал Миролевич. — Спасибо за добрые слова, Григорий Григорьевич. Я отношу их не столько к себе, сколько к простым сотрудникам столичной милиции. И давайте выпьем за тех, кто эту ночь проведет в холодной дежурке, кто будет мотаться по вызовам, каждую минуту рискуя своей жизнью…

— Добро, поехали, — скомандовал Коржов, подмигнул Миролевичу и первым осушил свой стопарик. Миролевич понял, что его краткая скромная реплика пришлась тому по вкусу.

Во время первой перемены блюд все вышли в соседний зал, где были накрыты столики с виски, джином, легкими коктейлями, кофе и крохотными, удивительно вкусными пирожными.

— …Пожалуйста, Николай Петрович, расскажите про эту банду наемных убийц… Это правда, что вы лично участвовали в ее разгроме?

Это жена вице-премьера, она улыбается во весь рот, словно знакома с Миролевичем с раннего детства. В тонкой изящной руке она вертит незажженную сигарету и ждет, когда Миролевич поднесет зажигалку, а потом говорит волнующим меццо-сопрано: спа-сибо-о… Слегка вспотевший Миролевич прячет зажигалку в карман и приступает к рассказу.

— …Информированные источники доложили, что у вас подготовлен план реорганизации муниципальной милиции. Мм-м, Николай Петрович? Ничего, я и сам много думал об этом… Может, потолкуем завтра в баньке? В половине седьмого — вам будет удобно?

Это мэр. Когда Миролевич был обычным замом и Панов посылал его за себя на городские совещания, он ни разу руки не подал, не говоря уже о том, чтобы в баню пригласить.

— …Ой, Николай Петрович! Я забила на следующей неделе тридцать минут на ОРТ, специально для вас. Только ни в коем случае не отказывайтесь, хорошо? Это будет «прайм-тайм», десять вечера, полстраны в это время сидит перед телевизором…

Тринадцатого вечерком я заеду к вам на работу, мы вместе набросаем небольшой планчик — идет?

Это Наталья Порохова, известная тележурналистка, рыжеволосая дива с силиконовым бюстом, ее передача «Первое лицо» занимает одну из верхних строчек рейтинга; для того, чтобы поболтать с Пороховой в прямом эфире, гранды российской культуры и политики выстраиваются в длинную, на полгода вперед, очередь.

— И скажите, — Порохова понизила голос и, доверительно взяв под локоток, отвела в сторону. — Когда ожидается ваше повышение?

Она доброжелательно улыбалась, но взгляд не соответствовал улыбке: он был пронзительным и хищным.

— Мне бы хотелось, чтобы вы не замыкались рамками Москвы, а говорили о борьбе с преступностью в масштабе всей страны…

— Ну что вы, что вы…

— Не скромничайте, не надо…

От теледивы пахло дорогими духами, но ее взгляд вызывал у генерала неприятное ощущение — будто она прознала про него что-то очень стыдное, хотя и молчит до поры до времени. Может, до прямого эфира…

— Извините, Наталья Владимировна, но я могу отвечать только за себя и говорить об обстановке только в Москве. Не больше!

Все время, пока Миролевич отвечал на вопросы, поигрывая чашкой остывшего кофе в руке, Ирину Алексеевну обхаживал сам Григорий Григорьевич Коржов. Ирина вернулась веселая и возбужденная, на губах играла загадочная улыбка.

— Как нога? — спросил Николай Петрович.

— Я о ней и забыла, Коля, честное слово.

Миролевич наклонился к ее маленькому уху, тронул губами пахнущий горной маргариткой завиток волос.

— Наш дорогой Григорий Григорьевич случайно не подбирается к твоему инструменту?

— полушутя спросил он. — Надеюсь, ты сказала, что на нем играю только я?

Ирина Алексеевна со смехом запрокинула голову. В ее глазах Миролевич прочитал любовь и желание. Ради этого выражения он и продал душу дьяволу. Нужна была хорошая квартира, соответствующий ремонт, приличествующая обстановка, новая дача, дорогая одежда… Наверное, и так она его любила, но по мере того, как все это появлялось, любовь становилась сильнее, а желание — откровеннее…

— Дорогая…

— Продолжим, друзья! — объявил Коржов, приглашая гостей вернуться к основному столу.

Едва открылась дверь, из банкетного зала донеслись залихватские звуки семплированных гармошек, а усиленный мощными динамиками скрипучий тенорок — известный на всю Россию тенорок, — проскандировал: "С-ДНЕМ-РОЖДЕ-НЬЯ!

С-ДНЕМ-РОЖ-ДЕ-НЬЯ!"

— Вот оно, — тихо сказал Николай Петрович Миролевич, сжимая руку жены.

Ирина Алексеевна без лишних слов поняла его.

Вот оно…

Есть такая тоненькая, незаметная черта. Пока ты стоишь перед ней — неважно, как далеко: за полтора километра, за метр, за десятую долю миллиметра, — тебя не замечают, ты никто. Ты относишься к бесконечному множеству простых натуральных чисел. Но стоит только переступить эту черту, сделать крохотный шажок, ровным счетом ничего не меняющий в твоей сути и почти никак не влияющий на размер твоего оклада — и вдруг оказываешься в дамках. Сотни высокопоставленных глаз начинают одобрительно поглядывать в твою сторону, будто им только что навели резкость. Секретарши в обитых лосиной кожей кабинетах ни с того ни с сего начинают кокетничать с тобой и подают уже не обычный растворимый «Нестле», а настоящий кофе, приготовленный из смолотых в ручной мельнице зерен.

Но главное в том, что большие боссы приглашают тебя на свои вечеринки и утренники: «… Сегодня по-простому, Петрович, без затей, в тапочках и подтяжках». Или: «Сегодня Сам придет, будем в смокингах напиваться». И вот ты принят в элитный клуб, где раз в неделю появляется знакомая всей стране фигура с неестественно приподнятыми плечами, и ты жмешь дряблую обессиленную руку, с которой на тебя осыпается золотая волшебная пыльца. И ты стоишь, весь в этой пыльце, и отныне все, что ты ни сделаешь; — ты сделаешь правильно. Вот оно. То самое…

— Вас к телефону, Николай Петрович, — проговорил выросший из-под паркета помощник. Он чуть наклонился, демонстрируя почтительность, и протянул трубку сотового телефона. Майор светился готовностью быть полезным. Часы ожидания в вестибюле не оставили на румяном лице ни тени усталости или, упаси Боже, недовольства. Впрочем, ждать в вестибюле ресторана «Президент-отеля» гораздо спокойней, чем чистить наркоманские притоны или поджидать в засаде убийцу.

— Кто? — барственно бросил Миролевич. Вопрос был задан по инерции: этот номер знали только несколько человек.

Майор виновато пожал плечами.

Николай Петрович взял трубку.

— Миролевич у аппарата.

Некоторое время он молча слушал, по инерции продолжая жевать фаршированную анчоусом оливку, затем встал из-за стола и, кивнув Ирине, мол, я сейчас, прошел в соседний зал. Здесь ярко горел желто-зеленым светом огромный, во весь потолок плафон, у дальней стены сидели телохранители особо важных персон, в углу взад-вперед вышагивал кто-то из гостей; он прижимал плечом к уху трубку и бубнил туда скучным голосом: «Ну ты же понима-а-аешь, ты прекрасно все понима-а-аешь…»

Миролевич уселся в кресло, с трудом проглотил оливку и отжал кнопку паузы.

— Ладно, Кирилл. Теперь спокойно и внятно повтори мне, что там у тебя стряслось.

— Не у меня стряслось, — внятно произнесла трубка. — У тебя. Только что ко мне заходил Давыдов из городской прокуратуры, мы с ним вместе учились. А теперь слушай в оба уха, что он мне сказал… В январе их ребята раскопали труп в бойлерной на улице Электрозаводской. Это был человек из команды Папы Басманного, кличка — Севрюгин. Его, как потом оказалось, дружок пристрелил — какой-то там давний спор у них был, обида. Во время обыска на квартире этого Севрюгина, кроме всего прочего, изъяли видеотеку: мало ли там что у него может отыскаться. И на одной кассете…

— Ну? — тяжело выдохнул генерал.

— …Короче, Давыдов сказал: там, на этой кассете, компра на тебя. Очень серьезная компра. Я толком не понял, что именно, Давыдов говорил о какой-то книге про проституток, о каких-то страницах. Пятьсот страниц, восемьсот… Что за херня, Коля, — ты сам-то улавливаешь что-нибудь?

Плафон опустился и придавил Миролевича к полу. Глаза застил желто-зеленый туман.

— Ничего не улавливаю, Кирилл, — сказал он. — Ошибка какая-то.

— Тебе виднее…

— Если бы я смог просмотреть эту компру, как ты ее называешь, тогда, возможно, что-то и прояснилось бы.

— Я, конечно, могу попытаться снять копию для тебя, и Давыдов будет не против, только…

— Что?

— Прежде чем я обернусь, ты сможешь увидеть все по телевизору.

Николай Петрович обнаружил, что крахмальный воротничок сорочки, купленной накануне в салоне «КарденПалас», удавкой сжимает ему шею. Он рванул пуговицу.

— Греб твою мать! Что ты такое несешь?

Кирилл подышал в трубку, видно, собираясь с мыслями.

— Эта рыжая п… зда Порохова сунула в лапу прокурору-а может, он ей сунул куда-нибудь, не знаю. Только копия у нее, это точно. И она хочет тиснуть ее в свою ближайшую программу, это будет пятнадцатого, на следующей неделе. Алло, ты слышишь меня, Коля? Алло?.. Ты где, Николай? Алло! Алло!!

Холодный день в Подмосковье.

Завидовский заповедник, сторожка Голощекинская.

16 февраля 1995г.

На краю заснеженной поляны — большая ель, усыпанная, словно конфета-трюфелька, белой пудрой. Из окна сторожки нельзя разглядеть ее всю, такая она большая.

Время от времени с какой-нибудь из веток срывается снежный ком и летит вниз.

День сегодня безветренный, почему срывается — непонятно.

Один ком, другой.

Третий.

Срывается только потому, что срывается. Закон подлости…

— Гадом он оказался, Иван Федорович, что толку о нем говорить, — отвернулся от окна Коржов.

— Интересно получается, — голос президента прозвучал жестко, с оттяжкой. — Недавно ты твердил совсем другое! Настоящий мужик, честный, сильный, преданный, надо его ставить министром, он наведет порядок! Лучший из лучших. Так было?

— Да. Он и был лучшим. Был. Но кто мог знать…

Снизу, из кухни, доносился аромат жареных бекасов. Ахмет топил их в кипящем масле из кубанского подсолнечника, потом доставал, пересыпал своими хитрыми кавказскими травками и оставлял догоняться в духовом шкафу. Ничего вкуснее в своей жизни Коржов не ел, пальчики оближешь. И невзыскательный к пище премьер Богомазов всегда нахваливал Ахметкиных бекасов — хотя во всем остальном ни хрена собачьего не понимал. И Полунин, начальник администрации, с его двенадцатиперстной язвой и вечным несварением — даже он, возвращаясь из Голощекинской сторожки, каждый раз прихватывал с собой в пакетике дюжину золотистых хрустящих тушек: для дома, для семьи.

Богомазов, Коржов и Полунин — вот три совершенно разных и совершенно несимпатичных друг другу человека, которых объединяет лишь общая служба, общий Президент и ни с чем не сравнимые Ахметкины бекасы. Сейчас премьер отстранение протирал очки, а язвенник озабоченно вытряхивал на ладонь какие-то таблетки из стеклянной трубочки. Подставились не они, а Коржов.

— Ну, что молчишь? Все газеты расписали, что он кандидат в министры внутренних дел! С твоей подачи?

Коржов хотел сглотнуть. В горле совсем пересохло, он сдержанно кашлянул.

Хотелось холодного пива, но сейчас это не ко времени…

— С моей…

— И что теперь? Начальник ГУВД столицы, без пяти минут министр живет на содержании бандитов — это, по-твоему, хрен с ним?! А что народ будет говорить обо мне?! Не о тебе, а именно обо мне?!

— Жил, — тихо уточнил Коржов.

— Что?..

— Он застрелился вчера вечером. Прямо во время передачи. Вышел в ванную и выстрелил себе в рот.

— Наталья Порохова заявила на пресс-конференции, что начальник ГУВД пытался оказать на нее давление, — вмешался Богомазов. — Даже угрожал. А накануне передачи, четырнадцатого числа, когда Порохова была на работе, ее машину взломали прямо на стоянке. Не исключаю, что взломщики действовали по указанию Миролевича — искали кассету.

— Глупости, — громко сказал Полунин. — Не такой он дурак. Порохова за все это время могла отпечатать несколько тысяч копий и торговать ими вразнос…

Президент метнул в него хмурый взгляд из-под седых бровей.

— Слава Богу, в этой стране еще есть такие люди, как Порохова, — произнес он тоном, предполагающим что-то большее. — Люди, идущие до конца.

Возможно, подумал Коржов. Именно до конца.

В его личном архиве наряду с другими интересными материалами имелась запись свидания звезды российской тележурналистики Натальи Пороховой с питерским наркобароном Жорой Синявским, застреленным в июле 92-го. Коржов прекрасно знал, что на момент съемки Наталье Пороховой исполнилось всего двадцать два, что Жора Синявский в глазах всей страны еще не был бандитом, через руки которого проходит несколько центнеров героина в год — а всего-навсего председателем правления «КАП-Банка», флагмана молодой российской рыночной экономики. Да и легла-то с ним Порохова лишь потому, что первую свою передачу «Лица» хотела снять именно о Синявском, молодом удачливом бизнесмене, очень на тот момент популярном. Видимо, так просто он не соглашался.

Да и не согласился, судя по всему. Передача сорвалась. А вот «увертюра» к ней осталась. И, надо признать, в Наташке Пороховой умерла (или еще продолжает умирать) настоящая российская Чиччолина. Ее ягодицы на записи походили на щеки Пантагрюэля, который играется с макарониной, втягивая и выталкивая ее.

Архив начальника СБП хранил немало волнующих сюжетов и о других представителях второй древнейшей; здесь были и известные маститые журналисты, и те, что еще только обещают стать таковыми, и те, что вообще ничего не обещают. Коржов собирал все, что было можно — впрок, про запас. Случай с Миролевичем лишь подтвердил, что делает он это не зря. Можно не брать взяток, можно не играть в покер с законом, можно ходить по струнке, спать только с женой положенные два раза в месяц — но это еще не гарантия против компры.

Компру можно сделать из ничего. Даже несложный графический редактор для обработки видеоизображений позволит пририсовать тебе рога, хвост, копыта и пятак — и они будут смотреться как натуральные. Окончательно распоясавшиеся журналюги растиражируют уродливый портрет в миллионах экземпляров, да еще напридумывают правдоподобные комментарии… Не только вся страна, все твои друзья и родственники поверят, что ты черт в натуре. Сам поверишь в конце концов.

Посмотришь раз, другой, третий — и поверишь.

Следовательно — что? А то, что единственная штука, которая поможет обезопасить тебя на все случаи жизни, — это контркомпромат. На кого угодно. И слава Богу, что Порохова такая, какая она есть: красивая сексуальная баба, которая во всем идет до конца. Такой никогда не завалить Коржова… Хотя… Как бы она себя повела, оказавшись в положении, в которое сотни раз ставила других? Стреляться или вешаться рыжая не станет, это точно. А может, и вообще не испугается: мол, показывайте, дело-то естественное, стесняться нечего, а народу посмотреть приятно! Да, совсем люди утратили стыд…

…Молодой человек в просторном костюме-двойке постучал и несколько секунд вежливо потоптался перед дверью, прежде чем войти.

— Стол накрыт, — объявил он.

Богомазов, Коржов и Полунин молча подождали, пока Президент выставит свои кости в вертикальное положение, и только тогда поднялись. Ивана Федоровича, похоже, раздражало это молчание. Сегодня все его раздражало — и все казалось подозрительным.

Разговор продолжился в столовой, здорово напоминающей какую-то из декораций к «Сибириаде», — не хватало только больших рыжих тараканов, шныряющих под нестругаными лавками. Любовь Ивана Федоровича ко всему истинно русскому в последнее время разливалась шире и шире, нередко выходя из берегов.

— …Вы понимаете, я собрал вас троих не для того, чтобы сказать несколько исторических фраз, — проворчал Президент, разламывая птицу вдоль грудины. — «Отечество в опасности» и все такое… Прежде чем перейти к общему, надо разобраться с частным. Частное в данном случае — это полковник Миролевич, продавшийся с потрохами нашим… да, нашим врагам. Он предатель. Не первый и не последний случай. И далеко не единственный. Но один из вас его протежировал, другой — соглашался с первым, а третий — смотрел на все это и моргал. Что прикажете думать мне сейчас?..

— Но Иван Федорович!.. — на всякий случай воскликнул Богомазов, который пока что не располагал другими, более удачными мыслями.

— Или это обычная некомпетентность, — продолжал Президент, — или… Что это?

«Заговор», — продолжил про себя Полунин. Заговор всей страны, две трети обитателей которой считают подержанный «Форд» цвета обезьяньей жопы символом высшего успеха, а годовой доход в пятнадцать тысяч долларов — поистине дьявольским соблазном, от которого их не удержат ни закон, ни мораль. Да что там… Приходи и соблазняй на здоровье! Вечная история о мужике из чеховского рассказа, уворовавшем болт на железной дороге. Заговор собаки, ни разу не наедавшейся досыта, — против кило сарделек.

— Я думаю, это общая наша беда, с которой надо бороться вместе, — произнес Богомазов вслух.

— Общая? — Президент поднял брови. — Подбор членов правительства осуществляет его председатель. А вы были полностью согласны с кандидатурой насквозь коррумпированного генерала!

Богомазов удрученно замолк. Покорность смягчала Хозяина.

— Это не первый случай! — изуродованная рука хлопнула по столу. Подпрыгнули тарелки, звякнул хрусталь. — Пока речь шла о членах лицензионных комиссий, о директорах предприятий, руководителях информационных компаний и спортивных тренерах, эту напасть еще можно было пытаться лечить, так сказать, «амбулаторно». Но когда очаг заражения распространяется и на правоохранительные органы… По-моему, хирургическое вмешательство просто необходимо…

Богомазов и Полунин кивнули, соглашаясь. Теперь следовало поддержать Хозяина конкретным дельным предложением, но сделать этого они не могли и ожидающе повернулись к Коржову. Тот был докой в подобных делах и блестяще оправдал ожидания коллег.

— Надо разработать специальную долголетнюю программу по борьбе с коррупцией.

Пусть ФСБ внедрит своих агентов в правоохранительные органы, преступные группировки, коммерческие структуры — везде, куда только можно! Это позволит получить полную картину коррумпированных связей на всех уровнях и провести показательные процессы по всей стране!

Богомазов и Полунин внимательно следили за реакцией Президента. Тот одобрительно кивнул.

— Хорошая мысль, — солидно прогудел премьер. — А назвать программу можно так:

«Чистые руки».

— Правильно, — лицо Президента разгладилось. — Именно чистые руки. И холодное сердце. Или голова?

Не высказался один Полунин. Получалось, что он вроде не одобряет рассматриваемую идею, во всяком случае, у Президента вполне могло создаться такое впечатление.

Этого допускать нельзя.

— Только как бы на местах не похерили все эти разоблачения…

Полунин озабоченно почесал за ухом.

— Такая опасность есть, — согласился Коржов. — Поэтому надо взять работу агентов под строгий контроль. Пусть копии их сообщений поступают в Москву, а сотрудники центрального аппарата регулярно выезжают на места для контрольных встреч.

Координацию программы я могу взять на себя.

— Бери! — разрешил Президент и улыбнулся. — А бекасы сегодня хороши!

Атмосфера разрядилась, и обед прошел совершенно замечательно.

* * *

Тиходонск, 17 мая 1996г.

Разувшись, Денис спрятал туфли в шкафчик, достал шлепанцы и запер дверцу. У Джоди дурная привычка грызть обувь и носки; отучить ее от этого можно, только вложив однажды внутрь носка ручную гранату.

— Я не опоздал? — крикнул Денис.

— Нет, — отозвалась с кухни мама. — У меня еще не готово… С чем тебя можно поздравить?

Денис сделал вид, что не расслышал. Поздравлять было не с чем: ни его, ни тем более ее.

Он взял сумку и тихо прошел в свою комнату. Сел в кресло. Достал зачетку, раскрыл. За пять лет учебы яркий апельсиновый цвет обложки стал дымчато-рыжим — примерно как шерсть у Джоди. Страницы уже не так плотно прилегают друг к дружке, они покоробились под нажимом перьевых, шариковых и капиллярных ручек: «зачет», «хор», «отл»… У некоторых преподавателей рука очень тяжелая, по канавкам на бумаге их роспись можно рассмотреть в нескольких следующих семестрах.

На фотографии, наклеенной чуть мимо квадрата-трафарета, — почти чужое лицо. Пять лет, мама родная!.. Неоформившийся, каплевидный нос. Несколько чахлых кустиков растительности на подбородке и над верхней губой (в том далеком 91-м Денис мог позволить себе бриться раз в неделю). Взгляд напряженный, нарочитый какой-то.

Позже по таким глазам Мамонт учил его выделять из коллектива интересующего объекта «потенциальных говорунов» — людей неуверенных в себе, замкнутых, но при грамотном подходе готовых раскрыться, как мехи саратовской гармошки.

Все страницы, за исключением последней, — исписаны, подписаны помощником декана товарищем Ашотом Меликяном и проштампованы гербовой факультетской печатью.

Обучение окончено, остались только госэкзамены. А сегодня был День Купца — распределение, попросту говоря. Многие волновались: как-никак решается судьба…

Когда Денис вышел из актового зала, где заседала комиссия, к нему сразу подскочили несколько человек.

— Ну что? — спросил бледный Бородаевский — самый большой паникер на курсе.

— В городскую прокуратуру, следователем, — буднично пояснил Денис.

— Вот блин! — Бородаевский озабоченно отвалил. Он боялся горячей работы и надеялся пристроиться на непыльное местечко юриста в один из многочисленных областных департаментов.

А Витек Осипов оттащил приятеля на лестничную площадку и, трижды оглянувшись по сторонам, прошептал:

— Ты же вроде туда собирался? — он неопределенно дернул подбородком в сторону распахнутого окна. — Не получилось?

Денис развел руками.

— Во дела-а-а… А чего же ты такой спокойный?

— А чего волноваться?

Действительно, в отличие от всех остальных сокурсников Денис знал исход сегодняшнего мероприятия еще три недели назад.

— Планы изменились, — сказал Мамонт. — Но не в главном. Официально ты распределяешься в прокуратуру, одновременно оформляешься к нам. Штатным оперативным сотрудником с секретной линией работы. Служба, выслуга лет, очередные звания, награды, премии… Только знают об этом лишь несколько человек, для всех остальных ты — следователь прокуратуры.

— Двойная жизнь? — с сомнением спросил Денис. Предложение ему не очень нравилось. Точнее, совсем не нравилось.

— Да, — кивнул Мамонт. — Как у разведчика. Только ты в своей стране и под надежным прикрытием. К тому же участвуешь в специальной правительственной программе, контролируемой на самом верху. Это очень почетно и перспективно.

— И… И сколько это продлится?

— Не знаю, — честно ответил Мамонт. — Программа рассчитана на несколько лет.

— А что потом?

— По выполнении задания будет имитирован твой переход к нам. Люди ведь меняют работу, верно? При этом ты получишь свою зарплату за все эти годы.

— …Ты так ничего не ответил мне, — сказала мама.

Она стояла в дверях, прислонившись спиной к косяку, в руке — глубокая тарелка с салатом из помидоров, который она перемешивает большой деревянной ложкой. На красных кружочках и белых колечках репчатого лука темнеют оспинки перца. Денис сглотнул слюну.

— Неужели онемел от счастья? Чем же тебя так обрадовали? — по тону чувствовалось, что на самом деле она никакой радости не ждет.

— Ну, мам. Какое там счастье… Обычное распределение, обычная работа, — сказал Денис.

— И кем же ты будешь работать?

Из кухни прибежала Джоди; наверное, стырила что-нибудь, пока там никого не было.

Эта рыжая лохматая сука появилась в доме неделю назад. Маме давно был нужен кто-то, кому она была бы нужна — так она говорила. Зная ее страсть к генеалогии, Денис полагал, что этот «кто-то» окажется пекинесом, болонкой или спаниелем с родословной на толстом рулоне пергаментной бумаги, скрепленном сургучной печатью. А Джоди была обычной дворнягой, троюродной родственницей какого-то «афгана», с непропорционально длинным телом, лохматой челкой и бородой; мама сказала, что породистые щенки ей не по карману.

— Меня определили в городскую прокуратуру следователем, — сказал Денис. Джоди подковыляла к нему, стуча когтями по полу, с голодным видом обнюхала носки. — Восемьсот сорок тысяч в месяц. Для начала неплохо.

Ложка на какой-то момент замерла в салатнице.

— Прокуратура, — сказала мама таким тоном, будто Денис сознался, что его распределили в ассенизаторы.

— Да.

Денис погладил собаку. Глаза у нее все время закрыты длинной шерстью, мама даже пыталась остричь ее один раз — Джоди, правда, не далась. А глаза очень красивые.

Если шерсть откинуть назад, то увидишь два темных блестящих агата.

— У тебя ведь высокий балл, ты мог пойти куда угодно, — голос мамы был ровным, но ложка в ее руках работала как бетономешалка. — В адвокаты, нотариусы.

Юрисконсультом хотя бы…

— Да при чем здесь баллы, я сам захотел! Зачем мне протирать штаны в конторах?

Да и потом — адвокатура не по мне… Заискивать перед всякими негодяями, пожимать их потные, грязные руки…

— Значит, теперь ты будешь ходить в синих штанах, синем кургузом пиджачке и в погонах. И от тебя будет пахнуть, как…

— В прокуратуре уже не носят синюю форму, — сказал Денис.

— …И от тебя будет пахнуть, как от всех этих… жлобов.

— От них ничем особым не пахнет, мам. Зря ты так.

— Когда я говорила с ними, они все время чесали себя вот здесь!.. — вскипела мама. Показывать, где именно, она, правда, Не стала. — От них пахло чесноком и мужской уборной!

— Это ты говорила с милиционерами, мама. А я буду работать не в милиции, а в прокуратуре!

— Никакой разницы между ними нет!

…Очень красивые глаза. И очень умные. Если хорошенько напрячь воображение, можно представить, что Джоди — заколдованная принцесса. Скажем, младшая дочь султана Брунея или испанского короля Эдуарда, которая злоупотребляла наркотиками. Или чем-нибудь похуже. А может, она — плод кровосмешения. Может, она родилась такой, ее хотели утопить, но она выплыла, забралась на теплоход, следующий в Азовское море, а потом на перекладных добралась до Тиходонска. И все, что у нее осталось от прежней жизни, — серебряная пластинка, надетая при рождении и похороненная где-то под ее густой шерстью, с полустертой надписью на норвежском или английском.

— Я никогда не обещал тебе, что стану адвокатом или юрисконсультом, — сказал Денис. Первую часть фразы: «Что ты ко мне привязалась!» — удалось проглотить, хотя она так и рвалась наружу.

— А я не обещала тебе, что обрадуюсь, если ты наденешь форму и прицепишь кобуру, — сказала мама и ушла на кухню. Джоди поковыляла за ней.

— Я буду ходить в костюме! А пистолетов там, кажется, не дают…

Мама включила радиоприемник. Нервно стукнула духовка, послышался запах печеного мяса. Денис спрятал зачетку, взял толстое махровое полотенце из шкафа и отправился в душ.

На противоположной от ванны кафельной стене — большое, в полный рост, зеркало.

Его еще отец повесил. В нижнем углу Денис когда-то прилепил переводную картинку с истребителем И — 16, «ишачком»; сейчас от него остались только разноцветные ошметки в форме облачка, словно после прямого попадания. Когда вылезаешь из ванны, хочешь не хочешь все равно видишь себя в зеркале — потому что вешалка с рожками для полотенец и чистого белья расположена как раз над ним.

В одежде он мало похож на амбала. А сейчас видно, что пресс на животе обозначился «крестиками-ноликами», плечи раздались из стороны и плавно переходят в шею, обросшим мышцами ногам вроде как стало тесновато в узком тазу.

Культуристский комплекс Мамонта помог — за пять лет он прибавил пятнадцать килограммов веса, и среди них не было ни одного грамма жира или клетчатки.

— Й-я-я! — выбросив руку, Денис ухватил щетину специально укрепленной на стене зубной щетки и мгновенным движением вырвал ее с корнем. Пластмассовую ручку с десятком оставшихся волосков Денис бросил в корзину для мусора, куда за предыдущие годы отправились добрых полторы сотни импровизированных тренажеров.

Он постоял пять минут под теплым душем, растерся мочалкой с мылом, вымыл голову и, набрав в таз горячей воды, бросил туда небольшое полотняное полотенце. Денис не любил электробритвы и станки со сменными кассетами. Хотя понимал, что, возможно, придется полюбить — когда начнутся дежурства и ночные вызовы, когда горячая вода и полотенце не всегда будут под рукой. Но это будет потом. Пока что он может неспешно раскрутить обычный станок для безопасных лезвий, вложить туда серебристый «Жиллет» с прорезью как на амбарном замке, распарить полотенцем щеки и спокойно побриться, слушая упругий шорох срезаемой щетины.

…Пришла тетя Лиза, мамина сестра — одна из немногих родственников, с кем у мамы сохранились хорошие отношения.

— Ну? — всплеснув руками, спросила она Дениса, словно он там, в ванне, проводил опыты по расщеплению атомного ядра. — Ну как?

— Прекрасно, — в тон ей ответил Денис. — Лучше всех.

— Молчал бы, — сказала мама.

— Ребенок доволен, — сказала тетя Лиза. — Смотри, как он сияет. Чего ты еще хочешь, Настя?

Настей зовут маму. Она на два года младше тети Лизы и старается с ней не спорить.

— В конце концов прокуратура — это то место, где не бывает сокращения штатов и регулярно платят зарплату. Верно, Денис?.. У моей подруги Шурки был знакомый, следователь — одет всегда с иголочки, ездил на своих «Жигулях», у него очень красивый почерк. Подруга говорила: у всех следователей очень красивый почерк, просто бесподобный, из-за одного этого в них можно влюбиться.

Тетя Лиза подмигнула Денису. Мать молча резала хлеб. Слишком скользкая тема.

— Но ведь ты в самом деле доволен, Денис? — не отступала тетя Лиза.

— Конечно, — ответил Денис, направляясь в свою комнату. — Еще как.

На самом деле он был доволен так же, как парашютист, впервые подходящий к открытому грохочущему люку.

Джоди терлась у софы и бросала косые взгляды на блюдо со шпигованной телятиной.

Тетя Лиза помогала сервировать стол, мама рассказывала, что к ней опять клеился какой-то из отдела сбыта, а министерство ввело новую форму годовой отчетности, где сам черт ногу сломает.

— Взгляни на сына, Настя, — проворковала тетя Лиза, тронув маму за рукав. — Вылитый Шуркин знакомый… По важнейшим делам.

Денис стоял в дверях гостиной в свежей белой рубашке, с бутылкой рислинга и штопором в руке.

— Я еще не вылитый, — сказал он. — Чтобы вылить, в меня сначала нужно что-нибудь влить. За успех. Правда, мам?

Мама ничего не сказала.

* * *

Глава вторая

Тиходонск, 22 августа 1995 г.

В семь часов пролился короткий дождь, и вечер пришел в город теплый и свежий, как женщина после душа; вечер, каких в году наберется не больше десятка. Татьяна Дымкова в получасовой программе «Сегодня» говорила о двух крупных авиакатастрофах во Флориде и на Тайване, унесших жизнь девяноста с лишним человек, о мощном взрыве в доках Хайфы, где шестеро израильских рабочих оказались буквально разорваны в клочья, о тайфуне «Сайто», который мнет и крошит рыболовные суда в Японском море, — а за эти полчаса в квартирах Тиходонска было зачато не меньше полутора тысяч детей, которым суждено родиться следующей весной; и скорее всего эти полторы тысячи будут красивее и здоровее своих сверстников… Хотя вряд ли счастливее.

Горейчук тоже был не прочь забраться сейчас под тонкую льняную простыню и обнаружить там пару спелых ягодиц и грудей, и симпатичную мордашку в придачу, которая подмигнула бы ему озорным зеленым глазом. Из этого теплого, пахнущего каштаном воздуха вполне может материализоваться нечто такое… с безотказным моторчиком между ног — разве нет?.. Горейчук с трудом поднялся с кресла, прошел, держась за стену, несколько шагов и ощупал руками продавленный диван. Нет, никого. Странно.

Татьяна Дымкова, как-то виновато улыбнувшись, сказала ему на прощание: «Вот таким непростым был день 22 августа. Всего вам доброго — и до завтра».

— Пока, Тань, — промычал Горейчук. — Далеко не уходи.

Для него этот день и этот вечер были последними в жизни — хотя Горейчук об этом и не догадывался. В 15.40 он загнал гардеробщику в поликлинике последние три тома из жениной «Всемирной библиотеки», в 16.02 откупорил последнюю в своей жизни поллитру «Русской», в 16.45 сдал пустую бутылку в стеклотарнике и, насобирав еще мелочи по карманам, выпил в ларьке у остановки последнюю свою кружку «Жигулевского» пива.

Теперь он устал. Здорово устал.

Пошла реклама. «Дирол»: с утра и до вечера, мать вашу. Телек был старый, без дистанционного управления, а подниматься, чтобы переключить программу вручную, — нет, это было слишком. Он и так потратил много сил, чтобы добраться до дивана.

Рвотный рефлекс у Горейчука давно сломался, водка в его желудке безобразничала, разжижала и без того худую кровь и мозги. Горейчук расстегнул брюки, попробовал стянуть их с себя. Брюки не стягивались — задница мешала.

— Тань, — позвал Горейчук, — ты еще не ушла?.. Лажа какая. Никак жопу не подниму, подсоби-ка — не в обиду, а? Танюш?..

Таня Дымкова долго не могла материализоваться из телевизора. Даже в таком густом каштановом воздухе. Горейчук слышал, как из ящика доносятся стоны и пыхтение, Танюша старалась изо всех сил — молодец баба, — но что-то ей мешало; наверное, эти крики, раздававшиеся со двора.

Двор у Горейчука спланирован в виде раструба колодца, это специально, чтобы если какая кошка помочится в траву, в каждой квартире было слышно. А тут орали десять здоровых глоток:

— Га-зар!! Га-зар!!

Наверное, день рождения. Если бы даже этот Газар пролетал в самолете над Тиходонском, он все равно бы услышал.

Потом кто-то забрался на козырек над входом в подъезд, стал бренчать на гитаре и выть. И все подхватили: «А если я засну, шманать меня не нада-а-а!..»

— Заткнитесь, падлы! — крикнул Горейчук.

Голос получился слабый. Потому что Горейчук устал. Он даже брюки не мог стянуть с себя. А Татьяна Дымкова, диктор НТВ, роскошная женщина, нестарая-немолодая, сок с мякотью, в таком легком желто-коричневом платье, которое она наверняка снимает через голову, она боялась материализвов… матриализ… материализо-вы-вать-ся среди такого гама. И Горейчук лежал в своих брюках и чуть не плакал.

— Плюнь ты на них, Тань, — просил он. — Здесь все время кто-то орет. Это еще хорошо, что у меня третий этаж, а на пятом хуже, там звук несколько раз отражается, там вообще — труба. Все здесь через жопу сделано, Танюш, говорю тебе. Как нарочно, чтобы все друг друга слышали и ненавидеть начинали. Скорпионы в стеклянной банке. Когда жена и дочка еще со мной жили, бывало, ругаются на меня: срань ты, кричат, припиздок, и друзья у тебя срань и припиздки! — а друзья-то мои стоят у пивняка, это на остановке, и слушают, смеются… Да я сам ведь тоже ору, Тань. Да. Когда буйный становлюсь. А бывает, просто так, не знаю от чего… А ведь я в институте учился…

Во дворе стали взрывать петарды. А в телевизоре продолжали стонать. Горейчук приоткрыл глаза. Там прыгал кролик в галстуке-бабочке, шли цветные титры, и лежала баба — голову запрокинула, губы покусывает, под мышками у нее голо, сама себе соски крутит.

— Не дразнись, Тань, — пробормотал Горейчук. — Дуй скорее сюда. Я же не могу к тебе в телевизор влезть такой уставший. К тому же брюки. Ну?..

Он сделал еще одну попытку раздеться. Стянул брюки до середины бедра и почувствовал: все, кранты. Таня Дымкова жалобно вскрикнула, стала мотать головой из стороны в сторону, будто изо всех сил пытается материализоваться. Волосы у нее почему-то стали длинные и рыжие. «Так даже интереснее», — устало подумал Горейчук.

За окном бабахнуло, он вздрогнул. Потом раздалось шипение, и крики стали громче раза в два. Окно осветилось зеленым.

— ГА-ЗАР!! ГА-ЗАР!!..

— Это они из ракетницы стреляют, Танюш. У них день рождения. Какой-то Газар — армянин, наверное. Здесь много армян, у них женщины красивые, только рано старятся. Спорить с ними бесполезно, я как-то выходил по пьяни, хотел порадок навести — покатили через весь двор, суки. А нам пофиг, правда? Ты поможешь мне стянуть брюки, потом носки, потом… Ну, не знаю, может, я покатаю тебя на себе.

Как в прошлый раз… Только пошевеливайся, Тань, и кончай крутить свои сиськи, как последняя дура, видишь — я лежу тут, уставший, черт…

И Таня Дымкова посмотрела на него. Она провела пальцем с обратной стороны экрана, и Горейчук увидел едва заметный прозрачный след. «Она готова, — понял он. — Сейчас начнет мать… матьреализовываться». Во дворе снова бабахнуло. Таня оглянулась в сторону окна, подмигнула озорным зеленым глазом.

Началось.

Горейчук услышал, как разлетелось стекло и посыпалось на пол, затем невольно зажмурился: комнату осветила яркая вспышка.

— Полегче, Танюша, — попросил он. — Ты — звезда, кто ж спорит, только не надо телевизор бить, я хрен когда на новый заработаю, а тебе ведь еще возвращаться на работу надо, куда полезешь потом?..

Беспокоился он зря. Телевизор стоял целый, там снова прыгал кролик в бабочке — а щеки Горейчука обдавало жаром. Это Таня Дымкова с длинными-предлинными рыжими волосами бегала по его комнате, смеялась как оглашенная, трогала руками его вещи: занавески, стопку газет, кружку с остатками позавчерашнего чая, трогала видавший виды сервант, кресло, обои — и все это тоже становилось рыжим, горячим, трескучим.

— Елки, — сказал Горейчук. — Наверное, скучно сидеть в этом ящике день-деньской, скажи?.. Будто тебя в посылке куда-то отправляют. Понимаю… А теперь — иди. Иди ко мне, Танюш. Скоренько. Будь умницей. Я устал. Давайдавай, ну…

Таня Дымкова тут же метнулась к нему и схватилась за брюки. От ее прикосновения волоски на ногах Горейчука вспыхнули, кожа обуглилась.

— Эй!!.. — закричал Горейчук.

Он и не предполагал, что бабы бывают такими горячими. Горяченными. Может, это электричество? Танька же весь день сидит, подключенная к розетке, так и сгореть недолго. Горейчук увидел, что брюк на нем нет, а волосы в паху трещат и осыпаются на пол мелкими неоновыми искрами. И пол тоже трещит, краска на нем пузырится и лопается, обои сами собой сворачиваются в рулоны, и стекло, что осталось торчать в окне, лопнуло с громким натужным звуком.

Горейчуку вдруг стало очень больно. И очень страшно.

— Нет, Танька!!

Он забыл о том, что устал. Он вскочил и побежал, чтобы спрятаться от ослепительно рыжей Тани Дымковой. Но она уже была везде, и она не хотела выпускать его; Горейчук ей нравился. Когда Горейчук попытался пробиться в прихожую, она вскочила на него верхом, вцепилась в волосы, стала выцарапывать глаза. И кричала:

— Покатай меня, покатай меня!

Горейчук катал ее, пока дым не забрался в его легкие. Потом он упал и еще слышал, как лопается кожа на лице, на руках и на животе, когда Таня Дымкова целует и лижет его. Она перевернула его на спину и сделала так, чтобы он вошел в нее. Плоть Горейчука тут же развернулась, словно цветок ромашки, — и Горейчук закричал последний раз в своей жизни.

* * *

— На четырнадцатой линии пьяные пуляли из ракетницы и зафугасили в окно, — сказал дежурный. — Соседи слышали крики о помощи. Центральники передали, что там на сто процентов труп. Но в квартиру не заходили, еще пожарные работают…

Денис захлопнул папку уголовного дела, вставил внутрь схваченные скрепкой убористо исписанные листки. Еще час, и он бы закончил обвиниловку. А завтра срок.

— Так есть там труп или нет? — раздраженно спросил он. — Знаем мы их «сто процентов»! Они видели погибшего?

Несчастный случай со смертельным исходом — подследственность прокуратуры, если люди не погибли — ему там делать нечего, пусть милицейский следователь выезжает.

— Куда ж он денется, — рассудительно сказал капитан Серов. — Если в огне человек кричит, а потом замолкает, то когда потушат — обязательно будет труп.

Капитан работал дежурным по городу уже пять лет, и ему можно было верить.

— А судмедэксперт где? — брюзгливо буркнул Денис.

— Центральники за ним давно послали.

Денис набросил пиджак. Было жарко, но руководитель оперативно-следственной группы должен иметь официальный вид. Озабоченно похлопал себя по карманам, проверяя, на месте ли сигареты и зажигалка. Теперь он курил по-настоящему и мудохаться с трубкой времени не было.

— Ладно, поехали…

Хорошо если бы трупа не оказалось. Перематерил бы всех, вернулся, дописал обвиниловку, утром отвез дело в контору — и домой, отдыхать. А если окажется — пока осмотр, пока схемы, направление на вскрытие: часа два провозится, не меньше. А то и больше. Вернется поздно, усталый, будет не до обвиниловки, тогда придется завтра выходить работать, и законный отгул улетит псу под хвост. Как часто и бывает.

Паршнов из уголовного розыска и эксперт-криминалист Савицкий уже готовы, для них нервный ритм дежурства вещь привычная, выезжать им надо на любое происшествие, независимо от того, чья это подследственность. По дороге к желто-синему «РАФу» опергруппы Савицкий привычно засмолил свою неизменную «беломорину».

Опер привычно сел рядом с сержантом-водителем, следователь и эксперт забрались назад. Микроавтобус понесся сквозь ночь, ритмично вспыхивал на крыше проблесковый маячок, отбрасывая призрачно-синие отсветы на стены мелькающих мимо домов. На Таганской увидели «Скорую», она обогнала «РАФ», мигнула подфарниками и помчалась дальше, в сторону четырнадцатой линии.

— Как раз откачают, — мрачно пошутил Савицкий, выпуская облако ядовитого дыма.

— У меня дружок есть, — кашлянул водитель и, переключив передачу, поддал газу. — Тоже баранку крутил, гонял машины из Голландии. Раз его остановили в Польше, деньги вытрясли до копейки — так он после этого стал ракетницу с собой возить: вроде как неподсудное это дело, в худшем случае полиция просто отберет, и все.

— Толку-то, — буркнул Паршнов. — Когда бы бандита можно было ракетницей напугать — на дорогах давно бы уже чисто стало.

— Да ты слушай, слушай, — продолжал водитель. — Почти на том же месте, под Щецином, его тормознули снова. Те же самые ребятки. Узнали, поздоровались даже.

Но деньги требуют. Попробовал он с ними по-хорошему, не понимают. Начал права качать — на асфальт уложили, ногами топтать стали. Он кое-как вырвался, поднялся, в машину вскочил — и по газам. У него таратайка малолитражная, «Гольф» там какой-то, а у них — «БМВ», грамотно, как и положено. Видит мой друг: догоняют, а через опущенное стекло стволом машут. Тогда он из этой ракетницы пальнул…

— Надо было из стартового пистолета, — хмыкнул Паршнов.

— …а ракета влетела в кабину и хрен уже вылетела. И все внутри выжгло, как в печке. Никто не вышел. Друг мой после этого выбросил ракетницу свою к едреней бабке, сказал: все, отъездился, кажись, не хочу больше ни денег, ни приключений.

— Брехня, — сказал Паршнов.

— Ну почему? — сказал Савицкий, прожевывая свою «беломорину». — Вполне возможно, чего. Только попасть на ходу в опущенное стекло — это лет пять тренироваться нужно.

— Зато мастурбировать удобно, — сказал Паршнов.

— Что?.. — не понял Савицкий.

— У ракетницы ствол как раз… под твой патрон.

Эксперт Савицкий сплюнул в окно. Паршнов откинулся на подголовник и громко рассмеялся.

— Очень остроумно, — сказал Савицкий.

Водитель притормозил, развернулся, освещая фарами номера на домах.

— Приехали, — сказал он. — Вот за этим углом.

У узких ворот, за желтым «уазиком» Центрального райотдела, стояли два красных «Урала», в колодцеобразный двор тянулись брезентовые шланги. Не включая поворотника, отъехала от тротуара «Скорая».

— Не откачали, значит, — хмыкнул Савицкий.

— Ты тоже остроумный парень, — не остался в долгу Паршнов. — Ракетницу дать? Или мой «пээм» попробуешь?

Они вошли во двор.

Два окна на третьем этаже были похожи на размалеванные тушью заплаканные глаза.

Мокрые потеки гребенкой спускались вниз по фасаду. В одном из окон показалась фигура пожарного, он выломал обгоревшую, тлеющую еще раму и, охнув, швырнул ее вниз. Рама тяжело грохнулась на асфальт, брызнули искры. Кучка по-домашнему одетых переполошенных жильцов шарахнулась в сторону.

— Осторожней там! — метнулся вверх визгливый женский голос. — Не сожгли, так поубиваете, сволочи!

Судмедэксперт с местным опером и участковым курили на скамейке. Перед ними стояли носилки; в первую очередь Денис заметил торчащие вверх руки со сжатыми обуглившимися кулаками.

— Ну что там? — спросил он.

— Кончено, — сказал участковый. — Спекся…

Тело лежало на спине, ноги были присогнуты, руки будто метились в кого-то. Из одежды остался только закопченный, пропитавшийся жиром воротник на шее и резинки носков на ногах. Кожа блестела, как блин, в нескольких местах ее пересекали трещины, наполненные ярко-красной свернувшейся кровью. Одна сторона лица сморщилась, другая, наоборот, — вспухла, налилась сине-фиолетовым.

Денис заметил, что дышит носом, крепко сжав зубы. Чиркнула спичка, Савицкий молча закурил. Паршнов откашлялся и уставился на полную молодуху в цветастом, наподобие узбекского, халате; она теребила пальцами короткий нос и бормотала:

«Это все мы могли так погореть… Повезло, что не успели заснуть…» Между полами халата вздрагивали обтянутые тонким шелком груди.

— Дежурному сообщили, что кто-то ракетницей баловался, — сказал Денис. — Это правда?

— Вроде бы, — кивнул участковый. — Вроде как Димирчян сегодня дружков своих поил, он тут через дом живет. Кто-то говорит, песни слышал, кто-то говорит — стреляли, дрались, матерились на чем свет стоит. Кто-то вспышку видел… Люди пока еще в себя не пришли, говорят абы что.

— А где этот Димирчян сейчас? К нему посылали кого-нибудь?

— Я заходил. Дома нету. И машины его нет. Смотался куда-то.

— Паршнов, поговори пока с жильцами, — сказал Денис. — Мы с Савицким осмотрим квартиру, потом с доктором — труп.

А вы хорошенько осмотрите двор, — обратился он к местному оперу. — Если в самом деле стреляли — должны быть гильзы.

Оперуполномоченный Паршнов целенаправленно двинулся опрашивать молодуху.

Савицкий приготовил фотоаппарат со вспышкой, включил фонарь и двинулся к подъезду. Денис кивнул участковому, приглашая с собой.

— Там по колено будет, бесполезно, — сказал участковый, но пошел следом, хотя и без особой охоты.

Когда они поднимались по темной, скользкой и мокрой лестнице, навстречу прогрохотали дюжие мужики в перепачканных сажей негнущихся комбинезонах. Денис подумал, что с ними надо обязательно переговорить, крикнул вслед:

— Кто там у вас главный — передайте, чтобы подождал меня внизу!

— А ты что за член-корреспондент? — вяло поинтересовались пожарные.

— Следователь городской прокуратуры Петровский, — Денис полез в карман за удостоверением, но пожарные не стали его ждать, сказали «ладно-ладно» и погрохотали себе дальше.

На лестничном марше витал тошнотворный запах гари. В «предбаннике» на третьем этаже вода покрывала подошвы, плавали черные хлопья. Две пожилые женщины со свечками в руках тихо разговаривали, стоя на порогах своих квартир; обгоревшая дверь с табличкой 12 была снята с петель и стояла, прислоненная к стене. Изнутри валил кислый дым.

— Моя фамилия Петровский, я следователь прокуратуры, — представился Денис. — Кто жил в этой квартире?

Женщины переглянулись. Одна спросила у другой:

— Как его… Гришук?

— Нет, Горейчук. Володя, — ответила та. — Жена с дочкой съехали в деревню, в Дятлово, там у них дом, а он здесь последние шмотки пропивал. И книжки на рынок носил, пропивал тоже. Из-за него, из-за говнюка, позаливало весь дом… Слышь, это, Надька со второго прибегала, — женщина вновь обратилась к соседке, — они только-только ремонт закончили, восемь миллионов вколотили, целый месяц все хвост распускала: ой, какие у нас обои, ой, какие у нас потолки!..

— Зайдите с нами, будете понятыми, — попросил он женщин.

— Ой нет, потом по судам затаскают, — обе мгновенно исчезли в своих квартирах.

Вот так всегда.

— Найдите понятых! — скомандовал Денис участковому и осторожно, чтобы не запачкаться об обугленные стены, прошел по залитому пеной полу в квартиру.

Гостиная выгорела дотла, диван походил на остов потерпевшего крушение дирижабля, телевизор криво скалился трещиной в обугленном кинескопе. Окно было разбито, за пустым проемом стояла тихая звездная ночь.

«И что теперь?..» — подумал Денис.

Ослепительно вспыхнул блиц — раз, другой, третий… Савицкий сделал несколько снимков: общий вид комнаты, диван, телевизор, остатки стола, остатки кресла…

Определить очаг возгорания сейчас невозможно, поэтому он и снимает все подряд.

На каблуках Денис подошел к окну, выглянул. Паршнова видно не было, зато местный опер руководил целой группой жильцов, которые, подсвечивая себе фонариками, старательно искали гильзы.

— Поднимитесь сюда, товарищ! — крикнул Денис, испытывая неловкость от такого безличного обращения.

Но опер не обиделся и вскоре вошел в сгоревшую квартиру. В руках он держал яркий, с узким лучом, фонарь.

— Уточните к завтрашнему дню фамилию человека, который фактически проживал здесь, — сказал Денис и на миг задумался.

— Еще… Да. Наверное, надо сообщить жене. Свяжитесь с Дятловским райотделом.

— Хорошо, сделаем, — кивнул опер. Он и сам все прекрасно знал, но молодой следак действовал по инструкции и командовал оперативной группой на полном серьезе.

Однако в инструкциях не написано, как в темноте осматривать сплошняком выгоревшую квартиру.

— Так чего делать будем? — вроде советуясь сам с собой, произнес Денис. — Проводка погорела, света нет…

— А ничего не делать, — буднично пояснил опер. Он выглядел не намного старше Дениса. — В таком бардаке все равно ничего не найдешь. Дверь запрем, а завтра наш районный следак со спецами из пожарки все подробно и обглядит. А твое дело нацарапать коротенький протокол для формы: квартира на третьем этаже, номер такой-то, вся выгорела, тыры-пыры… Да выписать направление в морг…

Денис облегченно перевел дух. Все сразу стало на свои места и получило предельную ясность. Он даже простил оперу непочтительное «твое».

— Пошли, что ли? — предложил опер. — Сейчас Толик мужиков организует, дверь навесит, опечатает до утра…

— Сейчас, сейчас… Дайте-ка мне фонарь…

Ему хотелось все-таки сделать что-то самому. Недаром его пять лет учили, недаром он старший группы…

Яркое световое пятно обежало будто затянутую траурным крепом комнату, прогладило закопченные углы.

Стоп.

На обугленных стенах и потолке в нескольких местах продолжал куриться тонкий дымок. Пых-пых — как у куклы — курилки". Денис зашел на кухню, отыскал нож и жестяную банку из-под растворимого кофе. Вернулся в гостиную, отковырнул штукатурку в нескольких местах. Появился Паршиов, следом за ним, зашел участковый.

— Там есть два мужика, они что хочешь подпишут, — доложил он.

— Гильзу отыскали? — спросил Денис. — Или что-нибудь, похожее?..

— Нет пока, — ответил местный опер.

— А что жильцы говорят?

— Все по-разному, — сказал Паршнов. — Двое слышали один выстрел, двое — два, один — три… Два человека видели зеленую вспышку, один — красную, остальные — вообще ничего не видели.

— Здесь часто по пьянке салюты устраивают, — подал голос участковый. — Сейчас же свободно это барахло продается: и ракеты, и петарды, и фейерверки всякие.

— Жизнь превратилась в сплошной праздник, — сказал Паршнов. — Бывает.

Денис показал ему на дымок, продолжающий выползать из крохотных выбоин.

— Что это такое может быть? Видел когда-нибудь?

Паршнов подошел к стене, осторожно провел пальцем, понюхал.

— Фосфор. Это мы в девятом классе проходили.

* * *

Трехэтажное здание бюро судмедэкспертизы разбухало изнутри, как переспевший кабачок на грядке — того и гляди лопнет. В 1987-м здесь успевали обследовать восемьсот трупов в год, и прохлаждаться обслуге и экспертам было некогда; в 96-м через секционный зал маршем прошли две с половиной тысячи мертвецов. Десять лет назад это казалось просто невероятным, легче было верблюда провести через игольное ушко. Но — справились, ничего… Работа есть работа. В нынешнем году ее наверняка прибавится, «марш мертвецов — 97» обещает быть еще более массовым. А судмедбюро стоит как стояло. Потрескивает себе, осыпается потихоньку. Но стоит.

Следователи, которые давно здесь за «своих», которые помнят в лицо всех Марь-Степанн и Варвар-Николанн, что сидели в окошке справочной со времен Брежнева, Андропова и Черненко, — они с удивлением обнаруживают, что фойе вроде как увеличивается в размерах, растягивается, и расстояние от затертого коврика на входе до дверей секционного зала, которое они когда-то преодолевали, сами того не замечая, вдруг стало отнимать время и силы. Искривление пространства, что ли?.. Никто не знает. И не узнает никогда. Следователи, как правило, ни с кем подобные вещи не обсуждают.

Что же касается Дениса, то он только радовался бы, когда фойе бюро судмедэкспертизы оказалось бесконечным. Чтобы идти, идти и никогда не дойти до «разделочной».

Он не хотел сюда. Что бы там ни было внутри у Николая Горейчука, заживо сгоревшего в собственной квартире, — пусть оно там внутри и останется. Даже если это готовый обвинительный акт на Димирчяна, запаянный в пластик. Или ракета с инициалами владельца. Или… Только спрашивать его никто не собирается — хочет он или не хочет. Ага. Наверное, правильно, что не спрашивают. И по плечу никто не хлопает: держись, мол, парень. Что тут такого? Обычная грязная работа.

— Добрый день.

В руку ему скользнуло что-то холодное. Безволосая ладонь с обручальным кольцом.

Денис увидел перед собой грустное помятое лицо цвета мартовского снега.

Грязнобелый халат, наброшенный на футболку. Двигающаяся челюсть: эксперт что-то дожевывал.

— Добрый день, — Денис пожал руку. — Моя фамилия Петровский.

— Гукалов. Начинаем?

Денис сглотнул, стараясь, чтобы не было слышно. За время практики он неплохо поднатаскался в составлении протоколов; следователь добросовестно спихивал на него максимум дурной бумажной работы и пару раз поручал самому допрашивать каких-то второстепенных свидетелей. Но при вскрытии трупа Денису присутствовать еще не доводилось.

— Да, конечно, — сказал он. — У вас курить можно?

* * *

— Бледно выглядишь, Петровский. Пьешь много? Или трахаешься?

Курбатов нарисовал сигаретным дымом что-то вроде вопросительного знака. Он полуприсел на подоконник, свесив ногу, и внимательно смотрел на Дениса, будто решая какую-то важную логическую задачу.

— Здравствуйте, Александр Петрович, — поздоровался Денис, доставая ключ от кабинета. — Просто не выспался.

— А ты ложись пораньше, — посоветовал Курбатов, трынькнув кончиком сигареты по краю жестяной банкипепельницы.

Кабинет Дениса находится в самом конце коридора, рядом с туалетом и курилкой.

Каждый раз, когда он приходит сюда, на этом подоконнике кто-то сидит (или стоит рядом, или ходит) и трынькает сигаретой. Чаще всех это почему-то оказывается Курбатов. Курбатов носит неброские стильные костюмы («… моей маме наверняка бы понравилось», — думал Денис) и выкуривает по две с половиной пачки «Кэмела» вдень. Он «важняк» и знает себе цену. Когда прокурор хотел отдать Курбатову дело о водителях грузовиков, тот сказал: "А вот у нас молодой появился, как его…

Петровский, вот он пусть зубы поточит. У нас и так на каждого по десять папок приходится". И прокурор спихнул дело на Дениса — потому что с Курбатовым они друзья.

— …И с чего тебе не высыпаться, Петровский? Думаешь, работы шибко много?

Ерунда. Прошлым летом я четырнадцать дел вел, так они не чета твоим. И все в срок сдавал, между прочим. Причем ни одного оправдания или ДС…

Денис отпер наконец дверь. Важняк продолжал внимательно его рассматривать; черный носок под задравшейся штаниной был ровным и гладким, как родная кожа — без единой морщины. Курбатов не придерживался установленных для следователя рамок УПК2, он активно занимался оперативной работой, имел свою агентуру, собирал компромат на всех, кого можно. И тех, на кого нельзя, если подворачивалась такая возможность. Потому его боялись гораздо больше, чем обычного кабинетного следака.

Большую часть жизни он проработал в Узбекистане, Туркмении, Киргизии, когда Союз начал агонизировать, быстро сориентировался и перебрался в Россию, почему-то в Тиходйнск. В азиатской биографии Курбатова периодически случались неприятности, связанные с обвинениями в корыстных злоупотреблениях, несколько раз его отстраняли от должности, возбуждали уголовные дела, увольняли из органов прокуратуры. Но он ездил в Москву, пробивался в самые высокие кабинеты, даже у Руденко побывал, доказывая, что все дело в национальном вопросе, его принципиальности и проведении линии Центра, которые не нравятся местным властям.

И добивался своего: обвинения снимались, его восстанавливали в органах, и он вновь занимался следствием.

При переводе в Россию личное дело Курбатова претерпело облагораживающие изменения, и о его бурной биографии в Тиходонске никто не знал. Точнее, Александр Петрович думал, что никто ничего не знает.

— Нет, работы не много, — сказал Денис. — Просто в ритм еще не вошел.

Он уже переступил через порог кабинета и только ждал паузы, чтобы вежливо кивнуть и запереться.

— Так надо входить, елки! — наставительно произнес Курбатов, будто Денис о чем-то спорил с ним. — Шевелиться надо, парень, — а ты думал?..

— Буду шевелиться, — согласился Денис.

— То-то же, — Курбатов примирительно кивнул. — Через полчаса у меня интересная работка будет. Заходи, посмотришь, поучишься. Тебе полезно.

— Спасибо, зайду.

И закрыл за собой дверь.

«Ничего лишнего» — наиболее удобный эвфемизм слова «убожество». В кабинете стажера — следователя Петровского не было ничего лишнего. Дешевый однотумбовый стол, сейф, разбитая пишущая машинка «Москва», три стула (на этикетке с обратной стороны сиденья написано: стул полужесткий), накрытая газетой тумбочка, где между электрочайником, стопкой чашек и банкой растворимого кофе поблескивают желтоватые крупинки свекольного сахара.

Узкая дверца за спиной ведет в небольшую комнату без окон. По замыслу это фотолаборатория: там имеются бачок для проявки пленок, увеличитель, кюветы, окаменевшие от времени химикалии: проявитель, закрепитель, ослабитель… Только прокурорские следователи уже лет двадцать пять не делают фотографий: для этого существуют эксперты-криминалисты в райотделах милиции и специальные техники-фотографы в областном УВД и облпрокуратуре.

Поэтому темная комнатушка превращена в склад невостребованных вещдоков. В глубокой нише на грубо оструганных полках стоят запылившиеся чемоданы, наполненные всяким хламом, туго набитые никому не известным содержимым мешки, валяются свернутые в комок окровавленные платья, прорезанные рубашки, простреленные пиджаки. Много допотопной, закаменевшей от времени обуви.

Однажды из-за полок раздался требовательный стук, оторопевший Денис машинально спросил: "Кто там? ", нетрезвый старческий голос стал требовать какую-то Петровну. Так выяснилось, что ниша — это не просто ниша, а дверной проем, за грудами вешдоков оказалась огромная деревянная дверь, в которой торчал большой бронзовый ключ с фигурной бородкой. Ключ поворачивался и прокручивал замок, но дверь не открывалась.

Денис зашел со двора, поднялся по древней железной лестнице и обнаружил на площадке три квартиры. В первой и третьей жили какие-то люди, а давно не крашенная дверь с железным номером "2" была забита несколькими огромными гвоздями. Вооружившись клещами, он вырвал гвозди, после чего дверь без особого труда открылась. Сбросив несколько мешков на пол, он пролез между полками и оказался в своем кабинете. О сделанном открытии он никому рассказывать не стал, тем более что все знали: прокуратура не раз расширялась за счет сопредельных помещений.

Денис включил чайник, сел за стол и просмотрел еще раз записи, которые делал в бюро судмедэкспертизы.

Когда он сидел там, труп Горейчука казался ему сплошной покрытой струпьями котлетой, — но Гукалов обратил его внимание на поперечные и продольные полосы ожогов. Продольные ожоги, по словам эксперта, говорят о том, что человек какое-то время находился в вертикальном положении, пытался бежать, вырваться из огня. И-не смог. Значит, поздно заметил огонь. Значит, крепко спал. Значит…

Ну, скорее всего был пьян. Вдребезги. Гистология покажет точно…

Уже заканчивая вскрытие, Гукалов обратил внимание на темные обуглившиеся пятна на ногах трупа. На этих участках кожа была словно разъедена каплями кислоты, такими маленькими кружочками-кратерами. Денис спросил его о фосфоре: может от него получиться такое? Эксперт кивнул: и от фосфора, и от пороха — от любого реагента с высокой температурой горения.

Потом Денис несколько минут сидел и смотрел в окно, стараясь выветрить из памяти все запахи и подробности этого дела. Со второго этажа хорошо просматривался обсаженный высокими тополями Магистральный проспект — главная улица Тиходонска.

По тротуарам текли потоки поюжному пестро одетых людей, проезжую часть заполняли стремительные разномастные автомобили и неторопливые деловитые троллейбусы.

Посередине квартала стояла гаишная машина, два сержанта выбирали среди легковушек подходящую жертву и требовательно давали отмашку полосатыми жезлами.

Работа эта была нелегкой: у всех въездов на Магистральный проспект висели знаки «Движение запрещено», если бы они соблюдались, то проезжая часть была бы пустой, ибо троллейбусы, «Скорая помощь» и такси погоду тут не делали.

Но не для того городское начальство освобождало центральную магистраль, чтобы самому задыхаться в пробках на боковых улочках с раздолбанным покрытием! И чиновники рангом пониже самовольно присвоили привилегию комфортного проезда, и их родственники, друзья и знакомые, и милицейские чины, независимо — в форме или штатском, и все у кого имеется какая-нибудь «корка», или визитка высокопоставленного лица, и коммерсанты с бабками и бандиты с волынами…

Словом, кому ни махни жезлом — тот либо мигнет фарами: я свой, либо притормозит на миг и просунет в окошко какую-нибудь бумагу или десятку, либо вообще проедет мимо — как в физиономию плюнет… Сержанты отыгрывались на иногородних да простых как валенок водилах, свернувших в спешке под запрещающий знак не в расчете на крепкие тылы, а в вековечной русской надежде, что авось пронесет…

Наблюдать за гаишниками было неинтересно, и Денис переключил внимание на девушек. В открытых сарафанах или коротких юбках, с голыми животами или в откровенных шортах, прозрачных кофточках или облегающих майках на голое тело, — они выглядели весьма соблазнительно. В Тиходонске много красивых девушек: юг, смешение кровей, обилие фруктов и овощей… Но разглядывать красавиц все-таки лучше не со второго этажа…

Созерцание Магистрального проспекта помогло отвлечься, и Денис смог съесть несколько приготовленных матерью бутербродов и выпить чаю. Теперь главное — не дать вернуться воспоминаниям о тех запахах, иначе все это мгновенно вылетит обратно.

Звякнул внутренний телефон.

— Ну, ты идешь? — спросил Курбатов.

— Конечно! — Денис выскочил в коридор и, запирая дверь, взглянул на часы. Прошло двадцать восемь минут — важняк был точен.

Под кабинетом Курбатова, на жестких, с откидными сиденьями стульях из расположенного напротив кинотеатра, благополучно переделанного в салон по продаже электроники, сидели три человека. Двоим было лет по двадцать пять — двадцать семь, а между ними скучал мужик постарше, который проводил Дениса настороженным взглядом. Все трое одеты по-летнему: в шведках, легких брюках и босоножках. Но тот, что посередине, был в наручниках, из чего Денис заключил, что по бокам конвоиры. Судя по их лицам и штатской одежде, можно было сделать вывод, что это не штатный конвой, а оперативники уголовного розыска.

Курбатов нетерпеливо расхаживал по кабинету. На столе лежал бланк допроса подозреваемого, на приставном столике громоздилось что-то прикрытое газетой.

— Садись, — важняк указал на свое место. — Будешь вести протокол. Начни с установочных данных, я подключусь по ходу…

— Кто это там, в коридоре? — спросил Денис.

— Убийца, — буднично пояснил Курбатов. — Жену убил, труп спрятал и не признается ни в какую. Октябрьцы с ним двое суток бились — бесполезно! Вот шеф и забрал дело к нам…

Он осмотрелся в последний раз, поправил выставленный на середину комнаты стул, потер руки.

— Сейчас он у меня расколется!

И, приоткрыв дверь, властно скомандовал:

— Заводите!

Через минуту человек в наручниках сидел на стуле, один опер стал у него за спиной, второй — между ним и окном. Ничего страшного или зловещего в облике подозреваемого не было: овальное, довольно добродушное лицо с пухлыми губами, маленький округлый подбородок, нос пуговкой, редкие светлые брови, выпуклый лоб… Портрет явно не соответствовал разработанным Чезаре Ломброзо признакам внешности убийцы. Вот только настороженный взгляд ярко-голубых глаз, которые перескакивают с Курбатова на Дениса и обратно. Но в его положении каждый насторожится…

— Фамилия, имя, отчество, год рождения? — начал допрос Денис.

— Ананьев, Валентин Павлович, пятьдесят девятый, — глухо отозвался подследственный.

— Знаете, где вы находитесь, Валентин Павлович? — ровным голосом спросил Курбатов. И, не дожидаясь ответа, добавил:

— В прокуратуре города Тиходонска, у старшего следователя по особо важным делам Курбатова. Это я! — важняк чуть поклонился, и Денис заметил, что у него большие залысины.

— Когда районный следователь не может раскрыть преступление и преступник отрицает вину, его привозят сюда. И здесь все рассказывают правду. Все!

Курбатов медленно приближался к задержанному, гипнотизируя его холодным взглядом выпуклых стеклянных глаз.

— Правда, двое так и не сознались… Но их все равно расстреляли!

— За что меня расстреливать? — Ананьев облизнул губы и, кивнув на Дениса, спросил:

— А это кто?

— Это наш эксперт. Очень хороший эксперт, — не смотрите, что молодой. Он и скажет, за что вас расстреливать. Да вы и сами все прекрасно знаете…

«При чем здесь эксперт? — подумал Денис. — Эксперты же не пишут протоколы…»

— Ничего я не знаю, — подозреваемый снова облизнулся. Его явно мучила жажда. — Двое суток нервы мотают ни за что ни про что… А что это у вас под газетой?

Оперативники тоже с интересом косились в сторону таинственного предмета на приставном столике.

— О-о-о! — Курбатов многозначительно поднял палец. — Это стопроцентное доказательство вашей вины! Но я не хочу изобличать вас, прижимать к стене неопровержимыми уликами. Я хочу, чтобы вы сами облегчили душу признанием.

Следствие и суд это учтут…

— Мне не в чем признаваться. Что под газетой?

Если раньше Ананьев попеременно рассматривал Курбатова и Дениса, то теперь полностью сосредоточился на газете.

— Что там лежит?! Что?! Вы не имеете права!

— Ах, ты про права вспомнил! — важняк резко изменил тон. От ровной вежливости не осталось и следа. — Где твоя жена? Где, говори!

— Не знаю. Я же объяснял: поехала к матери. Жду телеграмму — нету! Стал волноваться, на переговорную вызвал: оказывается, не приезжала! Пошел заявил. А меня раз! И за решетку… За что?

У задержанного дрожали губы, глаза наполнились слезами. Денис подумал, что здесь какая-то ошибка — не мог этот человек хладнокровно расправиться с женой.

— За убийство, Ананьев! — судя по уверенному тону, Курбатов был уверен в обратном. — Расскажите, как была одета Елена, когда ушла из дома?

— Я уже сто раз рассказывал! — скованными руками допрашиваемый потер глаза. — Белая блузка в синий горошек…

Кошачьим движением Курбатов шагнул к приставному столику.

— Черная юбка…

Курбатов взялся за край газеты. Денис понял, что сейчас произойдет нечто очень важное. И Ананьев тоже это понял. Глаза его расширились, речь замедлилась, будто он внезапно опьянел.

— И… туфли… черные… на «шпильке»…

Курбатов резко сбросил газету. На приставном столике стояли черные «лодочки» на высоком тонком каблуке. Они были выпачканы засохшей грязью.

— Эти?!! — ужасным голосом воскликнул важняк.

Ананьев на миг окаменел. Потом вскинул руки к лицу и прижал кулаки к глазам.

— Эти?!! Говори, мразь, колись!

— Да… Да… Да! — задержанный забился в истерике.

Через час Денис дописал протокол, Ананьев бегло прочитал и расписался, как положено, — на каждой странице.

Курбатов закурил и дал сигарету задержанному.

— Вот видишь, я же говорил. Здесь все колются. Потому что по-другому нельзя, — теперь тон важняка был почти дружеским. — Сейчас поедешь с ребятами, покажешь место.

Убийца кивнул. Оперативники вывели его в коридор, но один тут же вернулся.

— Не томите, Александр Петрович! — взмолился он. — Где вы раздобыли эти туфли?

— Да дома у них взял, в шкафу, — Курбатов улыбнулся. — Только грязью испачкал.

— Ну вы даете! — в восторге опер с маху ударил кулаком в ладонь. — Чистая работа! Представляю, что с ним будет, когда мы откопаем, а она в туфлях!

— Я ничего не понял, — честно сказал Денис, когда опер ушел.

— Да что тут понимать, — Курбатов дружелюбно потрепал его по плечу и угостил сигаретой. Это был первый жест приязни, которого удостоился стажер.

— Все очень просто: он рассказал, в каких туфлях жена ушла из дома, я выбрал похожую пару. Убивал он, ясно, — за городом, труп скорей всего закопал. Поэтому туфли должны быть в земле. Я зашел в парк и повозил их по клумбе. Вот и все.

Когда он их увидел, то решил, что дело раскрыто и мы все знаем.

Денис щелкнул зажигалкой, закурил и дал прикурить наставнику.

— Но это же не те туфли!

— Думаешь, он запоминал различия? Это туфли потерпевшей, он их знает. А те или другие — попробуй разбери! Если бы у нее в гардеробе не оказалось похожей пары, пришлось бы просто подобрать черные «шпильки» подходящего размера. И тоже бы сошло!

— Это же… — стажер запнулся.

— Фальсификация? — помог ему важняк. — Ерунда! Это тактика допроса. Благодаря правильно выбранной тактике раскрыто убийство. Потерпевшую похоронят по-человечески, негодяя посадят лет на двенадцать. А если бы я муму водил, он бы остался чистым, ходил и посмеивался. Не так, что ли?

— Пожалуй, так…

Вернувшись к себе в кабинет, Денис докурил сигарету и набрал номер Центрального РОВД.

— Алло, Сергей Леонидович, это Петровский из прокуратуры города. Как мой запрос насчет Газароса Димирчяна?

Начальник уголовного розыска майор Суровец помолчал, видно, соображая, кто такой Петровский. Затем вспомнил:

— Сейчас узнаю, подождите минуту.

Некоторое время в трубке мурлыкало и шуршало, затем вновь прорезался голос Суровца:

— В изоляторе он. Большим наглецом оказался, хотел сержанта нашего умолотить.

Возбудили дело по сопротивлению, теперь будет париться…

— Понял. Нашли при нем что-нибудь?

— Девчонку нашли, подругу, вместе с ним была.

— Оружие?..

— Оружия нет.

* * *

Свои его зовут — Газик, Газон.

У него большая круглая голова, черные волосы, похожие на короткую собачью шерсть, а кожа на щеках и подбородке каждый раз по весне воспаляется, и тогда Газик уезжает на недельку-другую к тетке в Херсон — лечить морду морской водой.

Бабы любят с ним баловаться, он для них симпатичный плюшевый щенок с большим пронырливым хером; потому и не ревнуют друг к дружке, даже если Газик отжарит кого прямо на глазах. Могут даже веточкой пощекотать сзади. Или из чайника капнуть.

Газик Димирчян, когда пьяный, берет гитару, лупит по струнам и поет жалобным голосом. Говорят — хорошо поет.

Газик Димирчян не годится на что-то серьезное. Это все знают. Даже Метла с этим давно смирился и ничего не требует.

Газик Димирчян никого не убивал вот так: один на один.

И даже не калечил.

Ну, может, только пару раз, в пьяной компании, когда на Метлу загреб найдет, когда он первого попавшегося прохожего может умолотить ни за что, и у всех кругом тоже потихоньку начинает крыша ехать, все тоже начинают пинать ногами вздрагивающее на асфальте пыльное тело, — ну, тогда и Газик не прочь сунуть под ребра… Это как танец, елки. Тут тело само по себе работает, выражает себя. Оно прыгает и пинает, пока не собьет большой палец на ноге, а потом — тяжело дышит и отирает рукавом слюну на подбородке. Это тело. Газик Димирчян тут ни при чем.

А с ракетницей вообще по-дурацки вышло. У Метлы она в апреле появилась, он не говорил — откуда и зачем она ему вообще нужна. Ну в самом деле: у Метлы есть грамотный ствол, китайский «тэтэшник». А ракетница больше для смеху, он ее своей бабе иногда дает по звездам пострелять. Газик сказал ему как-то напрямик:

— У меня скоро день рождения. Метла, подарил бы ты мне эту свою хреновину.

Метла как отрезал:

— Нет.

Упрашивать его бесполезно, разозлится только. Вещьто, возможно, «горячая»; маркировка, во всяком случае, была на ней спилена. И Газик забыл о ракетнице.

А 22-го все собрались у него дома, и мама вынесла к столу огромное, в обхват, блюдо с настоящей армянской хашламой, а Газик достал из погреба канистру с виноматериалом, за которым специально гонял на Степнянский винзавод, и все были очень довольны. Метла, правда, не пришел, хоть и звали. Зато телка его пришла, Маша Вешняк, — за компанию с подругами. И угораздило же ее принести с собой хреновину эту и три патрона: два зеленых и красный…

Ясное дело, все упились. Потому что весело было. В самом деле. Даже Машка Вешняк, которая за принцессу на горошине себя держит, мочилась прямо на балконе, где у мамы помидоры растут в глубоких пластмассовых кюветах. Мама потом позвала Газика на кухню и тихо спросила, почему бы им воем не пойти погулять на улицу: вечер какой красивый, видишь?

И они вышли на улицу, где в самом деле стоял красивый тихий вечер. Зашли в соседний уютный двор, там беседка и две скамейки, что еще надо? Допивали вино, смеялись, зажимались; Газик забрался на козырек, как на эстраду, ему гитару подали — спел что-то душевное, остальные подпевали.

Потом сказали, чтобы слезал обратно, он и слез. Он все делает, как его друзья просят. А тут не просто друзья — гости! Это больше, чем друзья… Они то и дело кричали:

— Га-зар! Га-зар! — подзадоривали, чтобы он поцеловал свою подружку, Иру Якимович. Газик только позавчера подцепил эту Иру на пляже, у нее ноги буквой X, и колени все время друг о дружку трутся, там кожа шершавая и мелкие прыщики. Но Газик все равно целовал Иру Якимович и прижимал к себе крепко, чтобы она чувствовала, какой он внизу твердый и большой.

Оказалось, одной только Машке Вешняк зажиматься не с кем. А ей здорово, видно, хотелось. Метла дома остался, пиво пьет; дружки его, которые здесь собрались, те даже прикоснуться к ней боятся, потому что хорошо знают, какой Метла бешеный бывает. Машка Вешняк стояла в сторонке, думала, думала, сходила еще раз, помочилась в кусты, — а потом достала ракетницу из сумочки и выстрелила в небо.

Ракета с шипением взметнулась вверх, как зеленая рассерженная кобра. У Иры Якимович резинка на трусах чуть не лопнула — так она перепугалась. Остальные тоже вздрогнули, затихли; но не потому, конечно, что ракетницы испугались, а потому что неожиданно.

А зеленая кобра взбиралась выше и выше, добралась до маленькой болезненно моргающей звезды, обогнула ее, и, переломившись надвое, исчезла.

Всем понравилось: еще!

Машка Вешняк улыбалась. Она смотрела на плюшевого Газика, который размазывал слюни по веснушчатой шее Иры Якимович, опять что-то соображала. Потом тронула Газика за плечо и кивнула, чтобы отошел с ней.

Они отошли в сторону, где окна почти не горели, Машка сказала что-то негромко.

Газик чуть не присел, замотал своей круглой большой головой.

— Не могу, ты что, — говорит. — Метла убьет меня.

— Жив будешь, не умрешь, — сказала Машка Вешняк. И водит своей дурацкой ракетницей перед его лицом, будто примеривается, куда пальнуть. — Ну?..

— Нет, — сказал Газик. — Ты не выстрелишь все равно. А Метла — он выстрелит.

— Дурак… — Машка Вешняк сплюнула под ноги и попала на свои апельсиновые туфли.

— Это даже не считается, это то же, что я сама себе рукой сделаю. Ты же — плюшевый, Газон. Ты — ненастоящий… Ну?

У Машки глаза злые и блудливые; Газик снова замотал головой. Его пронырливый орган упруго ворочался где-то внизу, требуя свободы, но страх перед Метлой был сильнее. Метла — он-то как раз и поступит с ним, как с плюшевой игрушкой: оторвет руки-ноги, глаза выкрутит, распотрошит, а потом затолкает в печь на городской свалке.

— Шла бы ты лучше к нему, — сказал Газик. — И все проблемы. Если хочешь, я тебя на своей машине подброшу. Идет?

— А ты мне не советуй… животное. Делай что говорят. Иначе проглотишь вот это — через задницу вылетит.

И совершенно пьяная Машка Вешняк ударила его в подбородок ракетницей. Когда с такими вещами слишком долго играешься, всегда что-то происходит. Произошло и сейчас: во время удара Машка случайно задела спуск, а Газик пытался отвести ее руку в сторону, чтобы развернуться и пойти обратно к своей Ире Якимович с городского пляжа, и…

Ба-ах!!

И ракета, конечно, взлетела второй раз.

Она припудрила раскаленной пылью щеки Газика Димирчяна, опалила брови и ресницы.

Она ослепила на миг блудливые глаза Машки Вешняк. Длинное дымное туловище зеленого монстра вытянулось под углом в сорок пять градусов, вспышкой отразилось в окнах первого и второго этажей… Ракета выла, и свистела, и пританцовывала в воздухе.

А потом врезалась в стекло на третьем этаже, и стекло празднично брызнуло в стороны, словно мерцающее конфетти. Газик мог видеть, как огонь ударился в потолок квартиры, отскочил, ударился в пол, зашипел вдвое громче, яростнее, заметался по квартире, постепенно утрачивая свой зеленый цвет и превращаясь в обычное рыжее пламя.

Машка Вешняк сидела на корточках и терла глаза, ворча что-то себе под нос. Гости вскочили со скамеек.

— Ты, кобыла… припизженная… — прохрипел Газик, с трудом глотая воздух. — Ты что наделала?..

— Пошел ты, — просто сказала Машка Вешняк.

Газик увидел ее каменное правильное лицо с нарисованными глазами, с короткой, вставшей дыбом от огня челкой, и понял, что будет дальше. Понял, что лучше ему было вдуть штыка этой сучке, как она хотела. Да-да, если даже при этом пришлось бы гавкать, подражая Машкиному ротвейлеру по кличке Додик, и пробежать потом голым на карачках через весь двор.

Потому что теперь ему точно хана. Точно.

— Ты ничего не видела и ничего не знаешь, — задребезжал голос Газика Димирчяна.

— Тебя здесь даже не было.

Нетвердой рукой он выхватил у нее ракетницу и сунул себе в карман. Ствол был горячим, как клеймо… — а может, Газику просто показалось. Гости из беседки бежали к нему, то и дело оглядываясь на окна третьего этажа, где занималось апельсиновое, под цвет штанов Машки Вешняк, зарево.

— Метле тоже — ни слова, — быстро проговорил Газик. — Стрелял я. Я. Потому что пьяный был.

— Еще потому что ты — плюшевый козел, — холодно добавила Машка.

— Да, — согласился Газик. — Только… не говори Метле. Пожалуйста.

И он со всех ног побежал к своему «Москвичу», который стоял на улице, у обочины.

Ира Якимович бросилась ему наперерез, она тоже была пьяна и не хотела бросать его, такого милого и забавного. Пока Газик заводился, она вскочила на заднее сиденье и, глупо улыбаясь в зеркало заднего обзора, сказала:

— Куда мы поедем?

— В жопу, — ответил Газик. Похоже, он совсем не шутил.

По Дачной улице «Москвич» спустился до моста через Темерник, потом свернул и, раскачиваясь на ухабах, проехал вдоль речки, пока не забрался в густые кусты.

Здесь Газик остановился и вышел из машины, сказав, что скоро вернется. Он вернулся через пять минут, когда Ира Якимович уже спала, откинув голову назад и громко дыша большим сухим ртом. Газик ударил ее по щеке и бил, пока Ира не открыла глаза и не сказала:

— А?..

— Давай раздевайся! — приказал он. — Ты что, спать сюда приехала?

Ракетницы при нем уже не было.

* * *

От воды пахнет дохлой корюшкой. Мальчишки ловят ее большими сачками и выбрасывают на берег, они говорят, что корюшка — это мусор, даже хуже: она поедает икру других, полезных рыб. Корюшка прыгает в траве серебристорозовыми каплями, а потом засыпает. Для бродячих кошек и собак в ней слишком много колючек и мало мяса; только злым зеленым мухам корюшка по вкусу — потому и лежит, червивеет потихоньку рыбка. Воняет.

Две не самые красивые в Тиходонске девушки сидят на скамейке у речки, смотрят в воду и курят одну ментоловую сигарету на двоих, передавая через каждые три затяжки. У одной пальцы короткие, а ногти длинные, у другой — наоборот. Они сами толком не знают, чего здесь ждут. Им просто скучно. Вот посидят еще немножко, потом пойдут в другое место, где воняет поменьше.

— Здравствуйте, девушки.

Они повернули головы и увидели молодого парня в дивном пиджаке в мелкую-мелкую клетку. Глаза у него зеленые, а ресницы черные и густые.

— Чего надо? — спросили девушки.

— Хочу с вами познакомиться, — вежливо сказал парень. — И еще кое-что.

Девушки хихикнули. И каждая про себя подумала, что завтра где-нибудь в компании за бутылкой пива небрежно вставит: а до меня вчера один докололся, при пиджачке, на этого похож — который Арамиса играл…

— А ты кто такой?

— Следователь, — ответил парень.

Девушки так и поверили, держи карман.

— Ладно брехать…

— Ну, честно — следователь. Хотите, удостоверение покажу?

Он показал им коричневую корку с золотым тиснением, внутри и вправду было написано что-то про следователя и фотка тоже была с печатью. На фотке, правда, мальчик смотрелся хуже.

— Ты нас забрать, наверное, хочешь? А за что? — спросила та, у которой ногти подлиннее. Всегда она вперед лезет.

— Нет, — сказал парень. — Я хочу вас пригласить.

— Обоих? — спросила та, у которой ногти покороче.

— Обеих, — поправил парень.

— Во дает! — девушки подмигнули друг дружке и засмеялись. — А чего, следователи — не люди?

Ира Якимович стояла, сунув большие пальцы в карманы шорт и оттопырив свой маленький, перекрученный, как сердцевина кренделя, пупок. Сержант в растянутом трико ходил по берегу, закидывая в воду «кошку».

— Ну… Не знаю, — протянула Ира в десятый, наверное, раз. — Может, и здесь.

Может — дальше.

— Дальше мы уже смотрели, — с досадой сказал Паршнов.

— Значит, здесь. Ну… Темно было, говорю. А я пьяная была.

— Учти, если не найдем, — Паршнов строго потряс указательным пальцем, — я лично тебя на учет поставлю. За легкое поведение и связи с преступным элементом.

— Ой, ой. Прям-таки, — хмыкнула Ира Якимович. Но глаза у нее беспокойно бегали.

На дорожке у машины появился Денис Петровский с двумя девицами. Девицы неуверенно хихикали и переглядывались.

— Вот, понятых привел, — сказал следователь.

— Кого ты привел, кого-о?.. — поскучневшими голосами переспросили девицы.

— Вот к этому молодому человеку, пожалуйста, его зовут Виктор, он настоящий лейтенант, он все про вас запишет, — Денис быстренько отбуксировал подружек к Паршнову. — И даже мороженым угостит.

Пока Паршнов объяснялся с девицами, Денис спустился к воде.

— Ничего пока? — спросил он у сержанта.

— Ничего.

У кромки валялись куски серого жирного ила, гнилое тряпье, банки, насквозь проржавевшие салазки от санок. Денис обернулся, посмотрел наверх. Ира Якимович нахмурилась и отвернулась.

Газарос Димирчян около суток отсиживался у нее дома на Второй пятилетке, а вычислили их по «Москвичу», включенному в ориентировку. Сейчас Димирчян сидел уже в «иваси» — изоляторе временного содержания — и клятвенно заверял, что — да, это он, и никто другой случайно выстрелил в окно, потому что был сильно пьян…

Клясться особой необходимости не было, главное — оружие где? ракетница? Вот этого Димирчян не знал: забыл. Совсем, понимаешь, пьяный был.

Денису без ракетницы точку в деле не поставить. А ведь такое красивое раскрытие получается — хорошая, жирная «палка» в показатели… Найти железку, предъявить обвинение, назначить экспертизы — и считай, все готово: дело можно бросить в сейф и работать по другим; на нем еще водители висят (двойное убийство) и регистрационный отдел ГАИ (взятка). Да еще пять менее громких… Где же эта чертова ракетница?

— Ирина, подойди сюда, — позвал Денис.

Ира Якимович провела языком за щекой, посмотрела на облака. Подошла.

— Ты говорила, Димирчян через мост проезжал. Он не выходил из машины?

— Не-а. Притормозил только. И дальше поехал.

— А почему он поехал именно сюда?

— А то я знаю. Думаешь, Газик здорово соображал, что делает?.. Ему за баранку, может, только затем держаться надо было, чтобы руки не тряслись.

Сзади зашуршала трава. Одна из девушек подошла к воде. Денис заметил, что ногти у нее обгрызены и даже уголки кожи вокруг ногтей искусаны. Вид надутый. Вторая, у которой ногти подлиннее, — та болтала о чем-то с Паршновым.

— Мы пойдем, — сказала девушка. — Здесь скучно. И воняет.

— Еще десять минут, — попросил Денис. — Уже почти нашли.

— А нам заплатят?

Сержант вытянул «кошкой» кусок густого ила, пробормотал: матьтвоюзаногу. Его кроссовки вплоть до узлов на шнурках были покрыты серой массой, из дырочек, когда он наступал, выскакивали пузыри.

— Если клад найдем — возьмем в долю, — пообещал Денис девушке.

— Тогда дай сигарету, следователь.

Он достал три сигареты: еще для себя и для Иры Якимович. Щелкнул зажигалкой.

— Ги-та-нес… — по слогам прочитала девушка на ободке. — Без фильтра.

Какое-нибудь говно, наверное. А как этого мужика зовут?

— Ты о нем? — Денис кивнул на сержанта. — Это Володя Беланов, он мастер спорта по самбо.

Девушка присела на корточки, заткнув край юбки между колен, и смотрела на обтянутую синим широкую спину сержанта Беланова. Ира Якимович достала из кармана спичку, отломала кончик и сунула в сигарету, чтобы табак не сыпался. Она старалась держаться ровно и независимо, то и дело выпрямляя плечи, но тут же снова загибалась вопросительным знаком… Всю информацию, которую можно было вытянуть из нее, Денис давно уже вытянул. И на том ей спасибо. Теперь смысл всех разговоров сводился только к тому, чтобы не замечать впустую тянущееся время.

— …Ага, вот и клад, — сказала вдруг девушка с обгрызенными ногтями. — Чур, это я нашла.

Она встала и приблизилась к куче извлеченного сержантом минуту назад ила, осторожно шаркнула ногой. Там что-то было. Твердое. Сержант Беланов оглянулся.

Лицо у него было красное и рассерженное.

— Что там такое, эй? — крикнули сверху.

Денис отщелкнул окурок пальцем и подошел поближе. Десять к одному, что это горлышко импортной бутылки. Может, обрезок трубы. Да мало ли что.

— Это я нашла, слышишь? — сказала девушка.

— Слышу.

Он разбил ил каблуком, наклонился. На Дениса смотрело забитое грязью дуло ракетницы.

Жена Горейчука, срочно приехавшая из Дятлова, опознала тело. «Он, Колька, паскуда, он. Кто ж еще?..» Экспертиза обнаружила следы фосфора как в квартире, так и на теле погибшего, Денису представили даже приблизительную схему передвижения ракеты по гостиной, вычерченную по этим следам.

Гости, которые гуляли 22 августа у Димирчяна, не подтверждали и не опровергали его показаний: темно было, все были пьяны, никто ничего не видел. Только одна свидетельница, Маша Вешняк — продавщица из итальянского супермаркета, модная, смазливая девица с неподвижным скуластым лицом, — сказала определенно:

— Да, Газик весь вечер этой штуковиной размахивал. Ну а потом стрелять начал, я видела. Но в окно он не целился, случайно получилось…

— А откуда у него эта ракетница?

— Не знаю. Наверное, нашел где-то.

Сам Димирчян говорил, что ракетницу подарил ему бывший одноклассник по фамилии Гольбурт, отъехавший недавно в Филадельфию на постоянное место жительства.

Гольбурт в самом деле был и в самом деле отъехал — но никто из его оставшихся в Тиходонске родственников ракетницы в глаза не видел.

Во время следственного эксперимента Димирчян показал место во дворе, откуда стрелял, показал, как он стоял при этом. Эксперт-баллист проверил — все сошлось.

Денис предъявил первое в своей жизни обвинение в убийстве, отпечатал на раздолбанной «Москве» постановление об аресте, прокурор расписался в углу, оттиснул большую гербовую печать, и Димирчяна перевели в сизо.

Вскоре пришло заключение трассологической экспертизы: спиленную маркировку ракетницы удалось восстановить на 85%. Варианты номеров Денис направил в РОВД и уже через пару дней знал, что ракетница была куплена в апреле 1993 года в спортивно-охотничьем магазине «Тайга» в Степнянске. Покупатель предъявил охотничий билет на имя Старыгина Георгия Михайловича.

Денису фамилия показалась удивительно знакомой. Старыгин… Кажется, футболист?

Нет, не футболист.

Кто-то из российской эстрадной попсы?.. Нет.

Журналист, чья фамилия время от времени мелькает в «Известиях» или «Донском вестнике»?

Нет.

В конце рабочего дня Дениса вызвал прокурор, вскользь расспросил о делах, напомнил, что в конце августа работа, как правило, идет валом — так что надо поторапливаться, расчищать пространство для трудового подвига. Денис вернулся к себе, включил чайник и положил перед собой на столе две папки — дело о взятках в регистрационном отделе управления ГАИ ГУВД и дело об убийстве двух водителей на Южном шоссе. За какое теперь браться?

И тут что-то щелкнуло у него в голове.

Старыгин…

Вдруг вспомнился рассказ, слышанный во время дежурства: «гонщик» с ракетницей, стычка под Щецином, горящая машина.

Денис раскрыл папку с водителями. Несколько фото с места происшествия: тела в грязной, перекрученной одежде, бледный обнажившийся живот с темными кровавыми разводами, вылезшие из-за пояса трусы. Крупный план: пулевые отверстия со следами копоти. И две прижизненные фотокарточки, на которых — по-крестьянски замкнутые, сосредоточенные лица. Фамилия одного из убитых Берсенев, второго…

Старыгин. Георгий Михайлович.

Обрадованный Денис тут же сообщил о своем открытии прокурору, позвонил Суровцу…

— Вот блин! — удивился майор. — Откуда же у этого поганца ракетница?

— Завтра насяду на него, буду колоть, — пообещал Денис. — И вы давайте помогайте «понизу», чтобы с двух сторон его дожать…

Но дожать плюшевого Газара не получилось. Когда на другой день Денис пришел в сизо, то оказалось, что как раз накануне ночью Димирчян осколком стекла вспорол себе вены. Он находился в карцере один, поэтому обнаружили это только под утро, всего несколько часов назад; Газарос Димирчян умер, не приходя в сознание.

* * *

Глава третья

Они пришли в половине одиннадцатого, когда Сергей уже начал волноваться. Оба пришли: и отец, и мать. Немного навеселе, шумные, даже какие-то помолодевшие.

— И где вы, интересно, нашли друг друга? — спросил Сергей.

Игорь Матвеевич, не разуваясь, прошел в ванную, включил воду и крикнул оттуда:

— Угадай!..

— Наверное, у Шварца в подвале.

— Ну-у, так неинтересно, — протянула мама, с интересом разглядывая себя в зеркало. — Теперь я поняла, Игорь, где ты все эти годы спаивал сына.

— Я его только учил пить, не пьянея.

— Из тебя учитель…

Отец вышел из ванной с полотенцем в руках, волосы у него мокрые и взъерошенные, губы — синие.

— А ты знаешь, дорогая, сколько важных бумаг было подписано людьми, которые лыка не вязали? Знаешь?.. И сколько этих самых людей, похмелившись наутро, принимались натирать мылом шнурки?

Мама махнула рукой: отстань. Сергей внимательно смотрел на отца.

— Тебе что, плохо было? — спросил он.

Родители молча недоуменно переглянулись. И вдруг оба прыснули со смеху, как школьники — у них это, честно говоря, по-дурацки получилось.

— С чего ты взял?..

Сергей пожал плечами.

— Так. Ничего.

Он заперся у себя в комнате, уселся на кровать. Здесь очень тихо, дверь обита ровными брусами пенопласта — отец принес, когда еще работал главным инженером на базе. Голубым призрачным ночником на письменном столе мерцала видеодвойка.

Маленькая ступня вынырнула из-под одеяла, сонный голос прошептал:

— Кто-то пришел?..

— Спи, — сказал Сергей.

— Родители, да?

— Спи, говорю.

Он вставил какую-то пленку, включил видак. Потом сидел, тупо уставясь в мерцающий экран, на котором жили обычной жизнью красивые герои: ели, пили, трахались, гоняли на автомобилях, стреляли друг в друга. Если отбросить стрельбу, то ситуация была стопроцентно узнаваемой. Все так живут. Хотя и не так красиво. В конце ленты была дописана какая-то порнуха. Сергей выключил двойку, открыл настежь окно, чтобы вышел сигаретный дым. Разделся и лег в постель.

Дыхание, щекочущее кожу на его щеке, уже не отдавало «Колгейтом».

В дверь постучали.

— Это я, Сергей, — негромко сказал отец. — Выходи, разговор есть.

Сергей вспомнил, в котором часу его просили явиться завтра в контору, шумно втянул в себя воздух.

— Иду.

Игорь Матвеевич сидел за кухонным столом. В нем мало осталось от того шумного, говорливого мужчины, который совсем недавно вернулся из своего любимого кабачка; кожа на шее собралась складками, сквозь волосы на макушке проглядывал бледный череп. И губы — синие, как у мертвеца. С недавних пор Сергей знал: так бывает, когда отец пьет несколько дней подряд. На столе стояла откупоренная бутылка водки и две рюмки.

— Я не буду, папа, — сказал Сергей, — щурясь от яркого света. — Что случилось?

— Садись… Я, пожалуй, тоже воздержусь на этот раз.

Он встал и поспешно убрал водку в холодильник. На нем серые спортивные брюки, ноги в них кажутся совсем худыми.

— Светлана Бернадская — она твоя подружка? — спросил отец. — Ты встречаешься с ней?

— А что?..

— Ну, просто хочу знать. Я ведь не часто спрашиваю тебя о подобных вещах, правда?

Еще на втором курсе, когда Светка объявила, что летите каким-то недоношенным рэпманом в Балтимор, Сергей избил ее. Не так чтобы сильно… Честно говоря, просто ударил в живот. Рэпман улетел в свой Балтимор, забыв даже попрощаться.

Это понятно. Месяц Сергей со Светкой дулись друг на друга, а потом снова стали встречаться. Думали, что, наверное, поженятся. Целую неделю, когда отец с матерью уезжали на Кипр, Светка жила у него. За все это время Сергей только два раза выходил на улицу, чтобы купить хлеб и кофе. Он был весь в засохшей сперме, у Светки от трения началась какая-то экзема. На исходе той недели они снова здорово поругались и… ну, во всяком случае, жениться Сергею расхотелось.

— Так у вас еще есть какие-то отношения? — повторил отец.

— Никаких, — сказал Сергей. — Откуда ты знаешь Светку? Я вас даже не знакомил, кажется.

— Эту девочку я встретил вчера в офисе одного моего хорошего друга, она пыталась устроиться к нему менеджером на пятьсот долларов. Потом мы вместе вышли, и я пригласил ее выпить холодного шампанского в «Уюте».

Сергей хмыкнул. На отца это было похоже. Но Светка не говорила ему ни о трудоустройстве, ни о шампанском.

— Лярва. Отметить прием на работу?

— Нет, ее не взяли.

— А зря. Девчонка она вообще-то старательная. Не просила, чтобы ты ей помог?

Отец привстал, заглянул в холодильник, закрыл его. Прокашлялся.

— Она не знала, что я твой отец, — сказал он. — Но поняла, что мы друзья с ее потенциальным шефом. И предложила мне трахнуться по-быстрому. В машине.

— Светка?!

— Открытым текстом. Правда — шепотком, на ухо. Это делает ей честь.

— Брось. Она, видно, хотела разыграть тебя.

— Да? Может быть. Но…

Игорь Матвеевич достал из буфета черную цилиндрическую коробку с вензелем JSP, вынул сигарету и, зажав фильтр в зубах, щелкнул массивной настольной зажигалкой.

— Но я ее действительно трахнул. Только не в машине, а на базе отдыха, — он с силой выпустил дым из ноздрей. — По-быстрому. Есть хорошее английское слово: куикли. Очень точное. Двадцать секунд, не больше.

— Ты с ума сошел.

— Так и было, я облажался. Облажался! С Зоей никогда такого не было. И с другими тоже. Я целый день не мог прийти в себя, я думал, что все вокруг меня обманывали, а эта молоденькая сучка, она… она просто поставила меня на место.

— Правильно сделала. Будешь знать.

Сергей не заметил, как у него в руках тоже оказалась сигарета. Во рту было горько — не столько от дыма, сколько от колыхнувшейся где-то глубоко обиды. Одно дело, когда отец делал это с белобрысой добродушной Зоей, а тут… Светка.

Светка Бернадская, с которой они однажды целый день напролет листали «Малый атлас мира», на полном серьезе прикидывая, где провести медовый месяц… Умора.

Неожиданно для самого себя Сергей улыбнулся.

— Ничего смешного, — поднял бровь Игорь Матвеевич.

— Теперь, я так понимаю, с работой у нее все в порядке?

— Черта с два. Есть дела и есть развлечения, солидные люди не смешивают эти понятия. А те, кто смешивает, плохо кончают. Какой из нее менеджер? Ни опыта, ни способностей… Свободный трах за пятьсот баксов в месяц — это она может. Но тогда глубокая депрессия Борьке обеспечена, он даже налоговую декларацию заполнить не сможет… Обычная сука. Зашел разговор об однокурсниках, она рассказала, что есть у них Сергей Курлов — здоровенный лоб с куриными мозгами, который мылится в какую-то шикарную контору…

— А про это дело что-нибудь говорила? В пример не поставила?

Игорь Матвеевич чуть не подавился дымом.

— Я лучше промолчу, знаешь.

— А ты не думал, что она попробует тебя шантажировать? — внезапно спросил Сергей, сам не зная почему.

— Не думал. Даже имел глупость при ней позвонить на работу матери. А она запомнила номер и… Девочка посчитала себя оскорбленной: ее использовали и ничего не дали взамен. Очевидно, она твердо знает, что взамен должны давать то, что она просит.

— И что?

— Ничего особенного. Через полчаса позвонила матери и рассказала ей про все. И про двадцать секунд тоже.

— Да брось!

Белобрысая Зоя почему-то вдруг показалась Сергею доброй, ласковой тетушкой, почти родственницей.

— Совершенно серьезно. Знаешь, какого рожна мы с твоей матерью допоздна сидели у Шварца?.. — проговорил тихо Игорь Матвеевич. — Обсуждали дальнейшую жизнь. Чуть не дошло до развода. Уже прикидывали, как делиться… Квартира, мебель, то-се.

— Перестань, — выдавил Сергей. — Из-за какой-то Светки?

— Кроме шуток. Светка, понятное дело, только повод.

Сергей подумал: выпить все-таки придется. Но едва он приподнялся, отец все понял, сказал: сиди, мне ближе. Он наполнил рюмки, нарезал лимон большими неуклюжими ломтями — как докторскую колбасу. Выпили молча, каждый сам за себя.

— И что ж вы такие веселые вернулись? — сказал Сергей.

— Оказалось, у нас у обоих еще осталось чувство юмора. И к чему ломать привычный уклад, если можно и так жить в свое удовольствие?

Когда отец затянулся, под глазом у него дрогнула жилка. Сергею показалось, за этот вечер он сдал не меньше, чем за весь прошедший тяжелый год, — когда его работа, все эти заботливо смазанные колесики, пружинки и маховички стали рассыпаться прямо под руками, а он по шестнадцатьвосемнадцать часов в сутки бегал как угорелый, ловил их и ставил на место. Теперь он хозяин, как хотел когда-то. Огромные трейлеры, асфальтовые катки, бульдозеры, самосвалы, экскаваторы — все это теперь принадлежит ему. Да и рабочие — тоже.

— Просто имей это в виду, Сережа. Чтобы не наколоться, как я.

— Буду иметь в виду.

Отец с рассеянным видом кивнул и переменил тему:

— Как у тебя с работой? Что это за «шикарная контора»?

Сергей глянул на часы: начало второго. В шесть утра его будут ждать в «Визире».

Вот елки, они там коров, что ли, доят в такую рань?..

— Да вот, наклевывается одно местечко. Завтра собеседование.

— Странно, — задумчиво сказал Игорь Матвеевич. — Я могу взять тебя к себе, устроить менеджером к Борису или еще в десяток хороших мест. Эта девочка готова спать с каждым, кто ее трудоустроит, а от тебя не требуется ровным счетом ничего. Но ты от всего отказываешься и идешь своим путем. Почему так?

— По одной очень простой причине: все люди разные. И по второй, более сложной — из чувства долга. — Сергей встал и потянулся. — Я пошел спать.

— Спокойной ночи, — сказал отец. И вдруг добавил:

— У тебя в комнате кто-то есть?

Сергей ничего не сказал и вышел.

Чтобы лечь, ему пришлось подвинуть к стене разморенное сном тело. Оно выгнулось, выставив голый зад под задравшейся рубашкой — как кукушонок, выталкивающий названого братца из гнезда.

— Уже утро?..

— Еще нет, — сказал Сергей. — Я хочу спать.

— Так ложись.

— Убери жопу!

— Что ты, что ты, что ты…

Она выгнулась еще больше, покачала небольшим круглым задом. Сергей наклонился над ней: Светка не спала, улыбалась в стену.

— Ты выпивал, что ли?

— Да, — сказал он.

— Почему не ложишься? Боишься?..

— Да. Боюсь подцепить какую-нибудь заразу.

Сергей накрыл широкой влажной ладонью ее рот. Губы раскрылись, между ними щекотно скользнул язык. Когда кулак врезался ей под почки, Светка хотела закричать, рот судорожно раскрылся, тело напряглось. Но наружу вышло только приглушенное мычание.

— Я тебя придушу, сука!

Он бил не глядя, потом перевернул ее на спину, уселся сверху и закрыл руками все лицо, оставив только огромные, мечущиеся, наполненные ужасом глаза.

— Придушу…

Ее таз вздымался под ним и опадал, как в самый разгар сексуальной схватки.

Быстрее и быстрее. Но сексом тут не пахло. Светкины глаза вылезали из орбит.

Между пальцами наружу проступила белая пена.

— Сука…

Задохнуться ей Сергей не дал. Когда лицо уже начало синеть, он убрал руки.

Светка выгнулась еще раз, едва не став на мостик, воздух с громким свистом вошел в легкие. Он несколько раз хлестнул ее по щекам.

— Тише, родителей разбудишь.

— Се… режа… ты… ты что… — выкатилось между трясущихся губ.

— Встанешь ровно в пять, меня тоже толкнешь. И чтобы когда я умылся и почистил зубы, твоей ноги здесь уже не было.

Сергей оттолкнул ее к стене, лег и отвернулся. Светка рыдала — жалобно и безнадежно. Он закрыл глаза. Трудный день начался.

* * *

Это был директорский рубиновый стретч «ЛинкольнБумтаун». Огромный капот, за которым водителю, наверное, за пять метров ни хрена не видать. Уродливая лилипутская баранка. Спутниковый навигатор, который сто лет никому не нужен на российских дорогах. Светло-серый кожаный салон. Рядом с «Бумтауном» на стоянке не было ни одной машины. Они приехали первыми.

— Мой служебный авто, — предположил Сергей Курлов.

Управляющий даже не улыбнулся. Здоровенный лбина в широких ярких подтяжках, который сопровождал его, — тот вообще смотрел куда-то мимо.

— Служебная машина вам не положена, — серьезно сказал управляющий. Он был чисто выбрит, пах хорошим одеколоном, легкий летний костюм отутюжен и прекрасно подогнан. Звали его Вал Валыч (Иван Иваныч? Пал Палыч? — что-то в этом роде;

Сергей толком не расслышал, когда они представлялись друг другу).

— Тогда зачем мы сюда пришли? — спросил Сергей. — У вас в кабинете было гораздо уютнее.

Вал Валыч зачем-то достал свой бумажник, повертел его в руках, словно осматривая со всех сторон. Ему было лет под сорок. Холеное лицо уже начинало расплываться книзу, уравновешивая крупный, тяжелый на конце нос. В юности его обязательно называли Носатым. Или Дятлом. Что он хочет? Похвастать бабками? Подходящее время и место!

Бумажник полетел под машину.

— Достань, — властно сказал Носатый.

— Зачем?

Сергей мог бы взять этого хорька и сложить вчетверо, как лист картона. Лбина в подтяжках особой проблемы не представлял — если только он без оружия. Но Сергей слишком хорошо помнил лицо майора Агеева, когда тот говорил: «Визирь» — это твоя индульгенция за все прошлые грехи. Зацепишься там, продержишься годик-два, и распрощаемся по-хорошему. Ты нам не должен, мы к тебе претензий не имеем".

— Это какой-то важный тест, да?

— Да, — сказал Вал Валыч.

— В самом деле, что это за пресс-секретарь, мать его, который не может проползти под брюхом у броневика с низкой посадкой.

— У нас ценится дело, а не болтовня. Время пошло.

— Наверное, я слишком толстый для вашей фирмы, правда…

Вал Валыч молчал. Охранник достал из кармана «барбариску» и отправил в рот.

Сергей подошел к машине спереди. «Бумтаун» пялился на него холодными миндалевидными фарами. Между пластинами радиатора выглядывали осыпавшиеся крылья ночной бабочки-бражника.

Он и не думал лезть под этого монстра. Присел, пошарил руками под бампером, нащупал края. Слава Богу, там, за бугром, никто не ленится снимать фаски с деталей… Ухватился.

И медленно выпрямился, удерживая в руках капот. «Бумтаун» с бешеной силой тянул вниз, вытягивая в струнку мышцы и кости; будто пасть распахиваешь дракону. Внизу на асфальте лежал этот чертов бумажник.

Сергей переставил правую ногу вперед, шаркнул. Не достал. Пришлось поднять капот выше, а ногу выдвинуть дальше. Глубже — в пасть. Еще немного. Только удержать…

Елки, знал бы, специально купил бы туфли сорок седьмого размера.

Фыр-р-р. Бумажник улетел далеко, почти к самым ногам Вал Валыча. Сергей подумал:

«Фал Фалыч». Чуть не рассмеялся и не уронил машину себе на ноги. Когда опускал ее, слышал, как противно скрипят хрящи в позвоночнике. Пасть захлопнулась и еще некоторое время бесшумно клацала, подпрыгивая на рессорах. Ремни безопасности покачивались на крючках в салоне.

— Но если это дело надо будет остановить на скаку, я пас, — сказал Сергей, осторожно разгибая спину.

Вал Валыч покопался в бумажнике, достал оттуда пачечку «зеленых», протянул ему.

— Твой аванс. Ты принят на работу.

Сергей взял деньги, развернул веером. Полтинники, десятки… Больше трехсот пятидесяти, но меньше четырехсот. Светка метила в полтонны, а принимала на себя куда меньший вес.

— Я буду поднимать штангу? — спросил он.

— Нет. Ты будешь работать грузчиком-сопроводителем. Бочки, ящики, свиные и говяжьи туши. Бригада — три человека: ты, еще один грузчик и шофер на «уазике».

Пятьшесть ходок в день. Девятьсот долларов.

— Нет, погодите… — Сергей помотал головой. — Я — дипломированный журналист. Я думал, вам нужен толковый пресс-секретарь или специалист по рекламе. Я могу…

— Вот он, — перебил его Вал Валыч, показывая на лба в цветных подтяжках, — бесподобно выпиливает лобзиком. В свободное от работы время. Еще вопросы есть?

«Нам бы год простоять да ночь продержаться», — подумал Сергей.

— Вопросов нет.

— Тогда идем, покажу наши владения.

* * *

На журфаке свободное распределение, каждый устраивается как может. Примерно треть курса отправилась работать по специальности, остальные достали свои кейсы с визитками, скопившимися после пресс-конференций, «круглых столов» и посиделок в редакционных барах, — сели на телефон и стали забивать себе места в полезных конторах с просторными светлыми офисами.

Лариса Щенько устроилась в фирму, перепродающую макулатуру на Кондопожский комбинат и в Финляндию. У нее лапа в государственной типографии, она вывозит оттуда горы вторсырья за бесценок.

Марина Пшеничник работает в ассоциации молодежных предприятий, это одно из самых теплых мест в Тиходонске: специальный фонд и льготное налогообложение.

Салманова вышла замуж за редактора «Донского вестника» с четырехкомнатной квартирой, работает в секретариате.

Коля Лукашко давно плюнул на все, пьет горькую и возит кожаные куртки из Абу-Даби.

Зеньков, который во время вступительных экзаменов представил на творческий конкурс подборку стихов «Степная ростань», собирался открыть собственную риэлтерскую фирму; к этому моменту он уже удачно разменял кому-то две квартиры в центре, заработав свои шестнадцать тысяч долларов. Говорили, тут не обошлось без помощи Родика Байдака и его папаши. Сам Родик, по слухам, участвовал в каких-то полулегальных коммерческих проектах в качестве «менеджера по связям».

Сергей Курлов, наверное, был единственным, для кого свободного распределения не существовало. Место работы ему подыскал майор Агеев. Спасибо, дружище!

Честно говоря, сам бы он и не знал, куда идти. Последние три года учебы как прокаженный сторонился всех друзей, чтобы не входить в искушение. Агеев требовал: давайдавай! А травку курили практически все. Или жевали, или кололись.

Южный город; отрыжка арабской, мать ее, культуры. Кто не курил, тот был знаком с теми, кто курит.

На какое-то время Сергей сблизился с Чумаченко. Чума наркоту на дух не переносил. Но с ним другая история вышла. Однажды — это еще на втором курсе было — он всем в общаге объявил, что сегодня ему пригонят фургон муската из Кабарды.

Никто не поверил, конечно. А фургон приехал. Не в тот день, правда, и даже не на той неделе, — но приехал. Двенадцать ящиков вина, плюс здоровенный короб с персиками и полбарана. Из фургона выскочили абреки, все это молча перетаскали на двенадцатый этаж, в комнату Чумаченко, а что там не поместилось — в читальной оставили. Общага два дня со стакана не слезала.

Потом приезжала «Татра» с дынной водкой. Потом было нашествие ворошиловских шоколадок и копченой форели. У Чумаченко спрашивали: «Как это так? Откуда?..» Он скромно отвечал: "Попросили написать об одной фирме, я и написал. Понравилось.

Теперь благодарят". На новогоднюю ночь в 1995-м общагу оккупировали девицы из агентства «Тихое дно», которые давали всем, включая Гестапо — совершенно бесплатно. Иногда у Чумы появлялись деньги, много денег. Доллары. Он давал в долг, давал просто так, мусорил ими в общажных коридорах. Самое удивительное, что деньги не были фальшивыми. Наверное, председатель федерального банка США тоже заказал Чумаченко статью.

И вот настал день, когда Чума зазвал Сергея к себе в комнату и сказал: «Знаешь, Серый, мне все равно одному эту глыбу не одолеть — давай по куску разделим». — «Какую глыбу?» — не понял Сергей. Чума залез в стол, достал какой-то блокнот, вырвал оттуда листок, протянул его Сергею. На листке квадратным чумаченковским почерком были записаны два телефона. И две фамилии. «Это урки, Серега, — сказал Чумаченко. — У них, гадов, все есть, они теперь во власть лезут. Напиши, как Борис Семеныч начинал обычным продавцом и сколько натерпелся оттого, что воровать не хотел, — он тебе квартиру купит и мощный сервер в придачу, чтобы следующий материал ты ему по „Интернету“ скинуть мог». Вот тогда только до Сергея дошло, что это за «колхозы» были, что за «фирмы», о которых писал Чумаченко. «И много у тебя таких знакомых?» — спросил он. "Глыба, я ж сказал.

Море. А для нормальной жизни четырех-пяти за глаза хватит — но это я только сейчас понял. Так что давай…"

Сергей отказался. Больше он к Чуме не подходил, даже нарочно здороваться перестал, чтобы тот обиделся. Чума в конце концов позвонил ему домой, сказал:

«Старик, да все это была шутка, ты че?»

«Все нормально, Чума, — ответил Сергей. — Разговор останется между нами. Только ты меня заколебал, извини».

Это была не правда — насчет «заколебал». Единственный серьезный недостаток Чумы заключался в том, что ему нравилась Светка Бернадская. И в том, что рано или поздно на него выйдет Управление. Да оно уже вышло, считай — в лице Сергея Курлова, однокурсника, собутыльника и стукача по совместительству. Сергей был просто обязан сдать Чуму или не иметь с ним вообще никаких дел.

Стук-стук-стук.

Стук-стук.

Да ладно, будь Чума жмотом или занудой, вкладывай он свои деньги в недвижимость или акции «Еврозолота» — хрен с ним. Сдал бы. Наверное.

Но Чума жмотом не был. Вот в чем фокус.

И гхэ фрикативное как было при нем, так и осталось.

Поэтому Сергей просто вычеркнул его из списка своих знакомых, а когда Чума однажды захотел объясниться в курилке — морду ему разбил до кровавых пузырей, чтобы не приставал больше.

…Он и в самом деле не знал, куда бы пошел работать. Отец звал к себе — отказался. В любой городской газете есть знакомые или бывшие друзья. В любой конторе есть шанс нарваться на хороших людей…

С подонками всегда легче. Свое совместительство Сергей отрабатывал, шляясь по вокзалам или привокзальным кафе: там даже сам воздух — как в неприбранном обезьяннике, там много сволочи, которая сначала попытается всучить тебе вместо порошка обычный картофельный крахмал и вдобавок помочиться тебе в ухо, а потом, когда почувствует силу, — раком встанет. Сергей обозлился на всех: и на подонков, и на бывших друзей. Он остался один. И ему по-прежнему хронически не везло с бабами.

Так что когда Агеев сообщил, что есть в Тиходонске одно заведение, за которым требуется присмотреть, — он даже что-то вроде облегчения почувствовал.

Контора под названием «Визирь». Ящики, бочки, поддоны, свиные и говяжьи туши, усатый ебарь-шофер Гога на «уазике», неразговорчивый напарник по имени Паша.

Около десятка ходок в день (соврал-таки Вал Валыч): на базу и с базы, на тароремонтный завод, по продуктовым точкам, раскиданным по всей городской окраине. И заслуженные трудовые пятьсот долларов в месяц.

— Журналист, е-мое. Тебя, коня, в угольную тачку впрягать надо, и — пошел, пошел…

Это были едва ли не первые слова, которые несколько лет назад сказали в Управлении КГБ Сергею Курлову — тогда еще обычному сопливому студенту.

Как накаркали, гады.

* * *

Глава четвертая

— Вот такое совпадение, елки-моталки! — с досадой закончил рассказ Денис. — Если бы я успел его допросить, точно раскрыл бы висяк…

— Совпадение, говоришь? — задумчиво проговорил Мамонт. — А кому ты рассказывал про ракетницу?

— ???

Наверное, изумление настолько явно отразилось на лице Холмса, что Мамонт подтверждающе кивнул.

— Да, да. Таких совпадений не бывает. Во всяком случае, мы в них не верим. Кому ты сообщил, что ствол «горячий»?

— Да никому…

Обескураженный Денис пожал плечами.

— Прокурору доложил, начальнику Центрального угрозыска сказал…

— Вот видишь. А говорил — никому…

— Так это же не посторонние люди! Это свои!

Мамонт усмехнулся.

— «Предают только свои». Слышал такую поговорку?

— Слышал…

— Тогда возьмись раскручивать это «самоубийство», — последнее слово контрразведчик произнес с заметным сарказмом. — Скорее всего концов ты не найдешь. Но цель в другом: отследить, кто задергается, проявит заинтересованность или нервозность… Того мы и возьмем на заметку, присмотримся попристальней… Ясно?

Денис кивнул.

— Тогда действуйте, товарищ лейтенант!

— Почему «лейтенант»? — не понял Холмс.

Мамонт встал и, просияв, протянул широченную ладонь.

— Вчера пришел приказ о зачислении товарища Петровского в кадры и присвоении первичного офицерского звания. От души поздравляю и желаю успехов!

— Быстро, — Денис поморщился и принялся растирать смятую кисть. — В прокуратуре я еще стажер.

— И еще одна новость, — Мамонт перестал улыбаться и отвел взгляд в сторону.

— У нас создано силовое подразделение для «острых» операций, я назначен его командиром. Поэтому теперь ты будешь работать с майором Агеевым. Ты с ним уже встречался…

— Как?!

Денис с неприязнью вспомнил унылую фигуру идеолога.

Мамонт развел руками.

— Ничего не поделаешь… Мне тоже не хочется расставаться, но двигаться-то вперед надо… Новая работа поживее, да и перспективней: все-таки подполковничья должность…

— Нет, так я не согласен!

— Перестань! Ты уже не мальчишка, а офицер госбезопасности, наш коллега! Какие тут могут быть капризы… А с тобой мы можем встречаться и так: кто нам запретит выпить водки в свободное от службы время? К тому же мое подразделение будет при необходимости осуществлять твою охрану и защиту.

Денис угрюмо молчал. Он прекрасно понимал, что ничего не изменишь, но настроение было испорчено.

— Через неделю-полторы с тобой встретится кто-то из руководства Управления, — продолжил Мамонт. — Или сам генерал, или один из замов. Постарайся проявить осведомленность об обстановке в прокуратуре. А если бы ты к этому времени нашел канал утечки информации, было бы вообще отлично.

— Я постараюсь, — ответил Холмс.

* * *

Вообще-то с обстановкой в прокуратуре все было болееменее ясно: есть прокурор — Владимир Иванович Степанцов, невысокий кряжистый казак с седоватой гривой, за которую его прозвали Хулио, — он начальник над всей командой, у него три зама, куча помощников и шесть следователей.

Между следователями действует своя негласная иерархия, место и значение каждого определяется по положению его кабинета относительно уборной. Уборная здесь одна на всех — мужская и женская, следовательская и прокурорская; поэтому каждый старается оставлять за собой чистый унитаз, не мочиться на туалетную бумагу и не блевать на пол. У каждого есть ключ, чтобы отпереть уборную или запереть — по надобности. Гражданам — посетителям прокуратуры — вход в служебный сортир заказан: вон, напротив в парке есть платный, для всех.

Денис Петровский, как самый младший и наименее опытный, занимает низшую иерархическую ступень. Он — «привратник» уборной, и нередко в самые жаркие дни от хлорки у него начинается насморк. Зато ему ближе всех ходить за водой для кофе.

В соседнем кабинете сидят Тихон Крус и Таня Лопатко. Иногда Денис слышит, как они громко разговаривают между собой или кричат на обвиняемых. Тихону двадцать шесть лет, он юрист второго класса, что соответствует армейскому чину старшего лейтенанта. Он носит бороду, хочет выглядеть солидней. Таня на два года его старше, у нее тоже второй класс, и она все еще не замужем — хотя и симпатичная.

Дальше сидит Вася Кравченко, он высокий, здоровый и пунктуальный, как ленточный конвейер. В 93-м Вася, выехав к цыганам на обыск, полез в дом поперед опера и участкового, такая шустрость вышла ему боком: дядя подозреваемого прострелил ему колено из самопала — с тех пор Вася Кравченко ходит «бедрами», словно танцуя румбу.

Следующий кабинет занимает Антон Снетко. Антон — единственный здесь заядлый спортсмен, самбист и тяжелоатлет, он дважды в неделю ходит качаться в спортивный зал, и кожа на его ладонях все время шелушится от талька, которым натирают гриф штанги. Антон — матерщинниквиртуоз и отчаянный бабник. Он женат по третьему разу, ни одна из жен пока что не родила ему ребенка.

В дальнем от уборной конце коридора — кабинет Александра Петровича Курбатова.

Денис никогда не видел Курбатова в несвежей рубашке или кричащих ярких носках.

Курбатов не носит джемперы, пуловеры и туфли на рифленой подошве. Он всегда гладко выбрит и не матерится без явного повода. Даже после тяжелого ночного дежурства от важняка пахнет исключительно «Кашарелью» — насчет запахов мать здорово ошиблась. У него нет возвращенных на доследование дел и оправдательных приговоров. На всех совещаниях Курбатова хвалят, прокурор постоянно ставит его в пример личному составу. Но именно Курбатов указан Холмсу как объект, представляющий интерес для оперативной разработки.

Сам Холмс после стажировки станет шестым следователем.

…Проработав здесь месяц, Денис так и не успел толком ни с кем познакомиться.

Некогда было. Дело Димирчяна, похоже, зашло в тупик. Сам Газар участвовать в убийстве водителей не мог — весь тот день был на работе, в обед сидел в бытовке, резался в карты. Это подтвердили с десяток человек. Гости, собравшиеся 22 августа на его день рождения, так ничего нового о ракетнице и не вспомнили…

Потому кофе Денис пил в одиночку; здороваясь с коллегами поутру, не всегда мог сразу вспомнить, кто из них кто, особенно если коллега не посещал курилку — как, например, Антон Снетко.

Но долго продолжаться так не могло. И однажды Таня Лопатко зашла в его кабинет, держа незажженную сигарету в оттопыренных пальцах.

— Все на обед ушли, а у меня огня как назло нету. Выручай, Петровский.

Минуту назад Денис слышал, как они с Тихоном переругивались из-за какой-то пишущей машинки. Он поднес зажигалку. Таня прикурила, пальцы ее при этом заметно дрожали. Красивые пальцы, только ногти неровно обстрижены.

— У тебя какие проблемы. Петровский? — сказала Таня, выпуская дым тонкой аккуратной струйкой. — Вон, полюбуйся, даже плесень на обоях выступила оттого, что ты все время здесь сидишь, как пень. Кравченко сказал, ты напоминаешь ему Альфонса Бертильона.

Денис улыбнулся. Бертильон, один из основателей современной дактилоскопии, в начале своей карьеры работал обычным помощником письмоводителя в префектуре парижской полиции и отличался очень неуживчивым и мрачным характером.

— Я в цейтноте, — сказал Денис. — Буксую.

— Никто не колется?

— Никто ничего не знает. Кто знал — тот уже ничего не говорит.

&md