Некроскоп

Брайан Ламли

Книга 3. «Вамфири»

Глава 1 ↑

Январь 1977 года, четвертый понедельник месяца, особняк в Бронницах возле Серпуховского шоссе недалеко от Москвы. В 14 часов 40 минут во временном помещении отдела по руководству исследованиями зазвонил телефон, он звонил.., звонил.., звонил…

Особняк в Бронницах располагался в центре открытого участка торфяной земли, окруженного со всех сторон лесом. Все пространство вокруг сейчас было покрыто белоснежным слоем свежевыпавшего снега. Сам особняк являл собой беспорядочное смешение архитектурных стилей разных эпох. Некоторые его флигели были построены из современного кирпича на старых каменных фундаментах, другие — из дешевых и легких блоков, выкрашенных в серый и зеленый цвета. Бывший внутренний двор, ограниченный крыльями здания в форме буквы «U», теперь был перекрыт крышей, замаскированной сверху таким образом, что она полностью сливалась с окружающим пейзажем. Упираясь основаниями в концы массивных, круто обрывавшихся вниз торцевых стен, возвышались две одинаковые башни, похожие на минареты, с разбитыми куполами и слепо глядящими на мир окнами. Полуразрушенные верхние этажи башен, торчавших словно два гнилых зуба, полностью соответствовали внешнему виду особняка. С воздуха особняк можно был принять за мрачные, давно заброшенные руины. Но, несмотря на, казалось бы, царящие здесь запустение и разруху, на самом деле все было далеко не так.

За пределами крытого двора стоял армейский 10‑тонный грузовик. Брезентовые полы его кузова‑фургона сзади были откинуты, а выхлопная труба выплевывала в морозный воздух вонючий голубоватый дым. Сотрудник КГБ, в принадлежности которого этому ведомству можно было не сомневаться, стоило только взглянуть на его фетровую шляпу и темно‑серого цвета пальто, заглянул в фургон и содрогнулся. Держа руки глубоко в карманах, он поморщился и повернулся к стоявшему рядом человеку, одетому в белый халат технического сотрудника.

— Товарищ Кракович, — ворчливо спросил он, — кто это, черт побери, такие? И что они делают здесь?

Феликс Кракович, покосившись на него, лишь пожал плечами:

— Если я вам даже и скажу, вы все равно не поймете. А если и поймете, то не поверите.

Так же, как и его бывший шеф Григорий Боровиц, Кракович считал всех гебешников существами низшего порядка. Он предпочитал оказывать им минимум помощи и предоставлять как можно меньше информации — в рамках благоразумия и обеспечения собственной безопасности, конечно. КГБ, как известно, ничего не забывал и не прощал.

Тупоголовый спецсотрудник пожал плечами, закурил вонючую коричневую сигарету и глубоко затянулся.

— И тем не менее, попытайтесь, — сказал он. — Здесь довольно‑таки холодно, но я тепло одет. Видите ли, когда я пойду с докладом к товарищу Андропову, а он, как вам известно, член Политбюро, он захочет получить ответы на некоторые вопросы. Вот почему для начала я хочу услышать эти ответы от вас. Так что мы не двинемся с этого места, до тех пор пока…

— Зомби! — коротко ответил Кракович. — Мумии! Люди, умершие четыреста лет назад. Вы можете убедиться в этом, взглянув на их вооружение, и… — В этот момент он услышал настойчивый звонок телефона и повернулся к гофрированной металлической двери, ведущей во внутренний крытый двор.

— Куда вы идете? — сотрудник КГБ шевельнулся и вынул руки из карманов. — Вы что, хотите, чтобы я сказал Юрию Андропову, будто весь этот бардак устроили мертвецы? — Он буквально подавился последним словом, долго и надсадно кашлял и, наконец, сплюнул на снег.

— Если вы подольше постоите здесь, — бросил через плечо Кракович, — подышите этим ужасным дымом и покурите свою перемолотую древесину, вы вполне можете присоединиться к ним в кузове!

— Зомби? — сморщив нос, агент вновь посмотрел на сложенные в кучу трупы.

Ему и в голову не могло прийти, что это были крымские татары, разбитые наголову в 1579 году русскими войсками, спешившими на помощь осажденной и захваченной врагом Москве. Все они погибли и утонули в трясине, чтобы затем, пролежав в торфяном болоте несколько веков, тем не менее частично сохраниться и вновь подняться оттуда ночью, двое суток назад, и пойти войной на особняк. Татары во главе со своим вождем, юным англичанином Гарри Кифом, выиграли эту битву, потому что только пятеро защитников особняка остались в живых. Пятеро из тридцати трех, в то время как из нападавших погиб лишь один — сам Гарри Киф. Удивительные итоги, если, конечно не считать татар. Но как можно было их принимать в расчет, если все они были мертвы еще до начала боя?..

Вот о чем размышлял Кракович, входя на территорию когда‑то вымощенного камнем внутреннего двора. Теперь вся его территория была выложена пластиковыми плитками и разделена на просторные полные воздуха и света оранжереи, кабинеты и лаборатории, в которых трудились, проявляя свои эзотерические таланты, сотрудники отдела экстрасенсорики, и где для них были созданы максимально комфортные условия и соответствующая атмосфера. Всего лишь сорок восемь часов назад здесь царили образцовые чистота и порядок, а теперь все вокруг было разбито, стены и перегородки изрешечены пулями и повсюду виднелись следы взрывов и пожаров. Удивительно, что кое‑что все‑таки уцелело, а не сгорело дотла и не разрушилось до основания.

На более или менее расчищенной территории — в так называемом отделе по руководству исследованиями — на столе зазвонил телефон. К нему и направился Кракович, на минуту задержавшись лишь затем, чтобы оттащить в сторону преграждавший ему путь упавший кусок стены. Под ним, полузасыпанная обломками штукатурки, осколками стекла и щепками от разломанного стула, «валялась человеческая рука, похожая на огромного, серого, посыпанного солью червяка. Она совершенно высохла, а кость, торчащая в районе плечевого сустава из‑под обтягивавшей ее кожи, как и сама кожа, была ослепительно белого цвета. Она походила на какой‑то ископаемый объект. Подобных частей тела по особняку было разбросано великое множество и, несмотря на свой отвратительный вид, они были вполне безобидны.., теперь… Но в ту ужасную ночь все было по‑другому. Кракович был свидетелем того, как такие же, как эта, части тел, лишенные голов и мозгов, способных руководить ими, ползли, дрались и убивали!

Он вздрогнул, отбросил ногой руку в сторону и подошел к телефону:

— Кракович слушает!

— Кто? — в трубке послышался резкий, энергичный женский голос. — Вы там старший?

— Думаю, да, — ответил Кракович. — Чем могу быть вам полезен?

— Мне — ничем. А чем вы можете быть полезны генеральному секретарю партии — об этом он скажет вам сам. Он уже целых пять минут пытается связаться с вами.

Кракович очень устал. Он ни минуты не спал после того кошмара и не был уверен в том, что вообще когда‑нибудь сможет заснуть. Он и еще четверо оставшихся в живых, один из которых сошел с ума и все время бредил, вышли из своего убежища только в воскресенье утром, когда там закончился запас воздуха. После того как всех допросили, остальные отправились по домам. Особняк в Бронницах являлся особо секретным учреждением, поэтому все полученные от них сведения не должны были стать достоянием гласности. Феликс Кракович, единственный из всех, кто выжил в этом кошмаре, способный рассуждать здраво, потребовал, чтобы обо всем произошедшем было немедленно доложено Леониду Брежневу. Таков был порядок: Брежнев был главой государства и несмотря на то, что отдел экстрасенсорики он отдал в полное распоряжение Григорию Боровицу, он тем не менее лично нес за него ответственность, и отдел напрямую подчинялся именно ему. Лидер партии высоко ценил работу отдела и внимательно следил за его деятельностью — во всяком случае за наиболее важными ее результатами. Кроме того, Боровиц, вероятнее всего, достаточно подробно объяснял ему суть паранормальных исследований отдела, то есть интеллектуального шпионажа, поэтому Брежнев должен был быть достаточно осведомлен для того, чтобы разобраться и дать оценку всему, что здесь произошло. Во всяком случае, Кракович надеялся на это. Так или иначе, но доложить непосредственно Брежневу все же лучше, считал он, чем давать объяснения Юрию Андропову.

— Кракович? — рявкнула трубка. (Был ли это на самом деле генеральный секретарь?)

— Э‑э‑э.., да… Феликс Кракович у телефона. Я был сотрудником отдела Григория Боровица.

— Феликс? Зачем мне твое имя? Ты что, хочешь, чтобы я тебя по имени называл? — Голос звучал сурово и в то же время создавалось впечатление, что у его обладателя рот набит кашей. Кракович несколько раз слышал выступления Брежнева, хотя тот и нечасто произносил речи. Теперь он уже не сомневался в том, что разговаривает с генсеком.

— Я.., нет, конечно же, нет, товарищ генеральный секретарь… — (Кракович недоумевал, как же ему следует обращаться к Брежневу.)

— Но я…

— Послушай, ты там за старшего, что ли?

— Да.., э‑э‑э.., товарищ генеральный…

— Забудь о всякой ерунде, — резко оборвал его Брежнев. — Я не нуждаюсь в напоминании о том, кто я такой.

Мне нужны только твои ответы. Что, никого старше тебя по должности не осталось?

— Нет.

— А равных тебе?

— Четверо, но один из них сумасшедший.

— Что?

— Он сошел с ума, когда.., когда все это произошло. Последовала пауза, потом голос зазвучал уже мягче:

— Ты знаешь, что Боровиц мертв?

— Да. Его нашел сосед по даче в Жуковке. Сосед был отставным сотрудником КГБ, поэтому сразу же связался с товарищем Андроповым, который послал туда своего человека. Сейчас он здесь.

— Мне известно еще одно имя, — голос Брежнева был густым и одновременно каким‑то булькающим. — Борис Драгошани. Что с ним?

— Мертв, — ответил Кракович и, не удержавшись, добавил:

— Слава Богу!

— Что? Ты радуешься смерти своего товарища?

— Я.., да. Я рад, — Кракович слишком устал, чтобы хитрить, поэтому говорил то, что думал на самом деле. — Я считаю, что он в определенной степени виноват в случившемся, что именно из‑за него все произошло. Тело его еще здесь. Как и тела остальных, в том числе, как мы предполагаем, английского агента Гарри Кифа. И кроме того…

— Татары? — Брежнев говорил теперь совершенно спокойно.

Кракович вздохнул. Да, этот человек не любил многословных разговоров.

— Да, но они больше.., не двигаются, — ответил он. Снова последовала пауза.

— Кракович, э‑э‑э… Феликс — так ты сказал тебя зовут? Я читал донесения остальных троих. Они соответствуют действительности? Это не что‑то вроде массового гипноза, галлюцинаций или чего‑нибудь в том же духе? Здесь не может быть никакой ошибки? Все действительно было так ужасно и дела на самом деле настолько плохи?

— Они вполне правдивы — ошибки быть не может. Все так и было.

— Послушай, Феликс. Возьми руководство на себя.. Я имею в виду — возглавь организацию. Я не хочу, чтобы отдел экстрасенсорики прекратил свое существование. Он играет слишком большую роль в обеспечении нашей безопасности. А сам Боровиц лично значил для меня так много, что мои остальные генералы даже представить себе этого не могут. Вот почему я хочу, чтобы отдел возобновил работу. Так что, похоже, у тебя впереди много дел.

Кракович почувствовал себя пойманной в ловушку мухой — он едва стоял на ногах и почти лишился дара речи.

— Я.., товарищ.., я хотел сказать…

— Ты справишься с задачей?

Кракович отнюдь не был дураком. Он понимал, что для него это лучший шанс в жизни.

— На это потребуются годы. Но я постараюсь и сделаю все, что в моих силах.

— Прекрасно! Но если ты возьмешься за это дело, тебе придется не просто постараться, Феликс. Перечисли мне все, что тебе потребуется, и я прослежу, чтобы ты все получил. Но прежде я хочу получить ответы на вопросы. И докладывать следует только мне лично. Ты понял меня? Информация должна быть строго секретной и ни в коем случае не должна просочиться куда‑либо. Кстати, ты сказал, что рядом с тобой находится кто‑то из сотрудников КГБ?

— Он на улице, где‑то на территории.

— Найди его, — голос Брежнева вновь стал резким. — Приведи к телефону. Я хочу с ним поговорить.

Кракович направился было к двери, но в этот момент она открылась и вошел тот, о ком только что шла речь. Расправив плечи и прищурившись, он сурово взглянул на Краковича.

— Мы еще не закончили разговор, товарищ.

— Боюсь, что закончили, — Кракович воспрянул духом, оживился и вновь почувствовал себя на плаву. Но в то же время он ощущал страшную усталость. — С вами хотят поговорить по телефону.

— Да? Со мной? — Гебешник протиснулся мимо него к телефону. — Кто это? Кто‑то из моего руководства?

— Не уверен, — солгал Кракович. — Думаю, что это кто‑то из высшего руководства.

Гебешник хмуро покосился на него, что‑то проворчал себе под нос и схватил со стола трубку:

— Янов слушает. В чем дело? Я очень занят и… И вдруг выражение и цвет его лица резко изменились. Он заметно вздрогнул и даже покачнулся. Казалось, что только телефонная трубка помогла ему устоять на ногах.

— Да, товарищ… Да, конечно… Да, товарищ… Да… Да… Нет, товарищ… Все исполню… Да… Но я.., нет, товарищ… Есть! — Он выглядел совершенно больным, когда протягивал трубку обратно Краковичу, радуясь, что наконец‑то избавился от нее.

В тот момент, когда Кракович взял трубку, гебешник злобно прошипел:

— Идиот! Это же генеральный секретарь партии! Кракович округлил глаза и раскрыл рот, изображая крайнее удивление, потом небрежно бросил в трубку:

— Кракович слушает — и тут же приложил ее к уху гебешника, давая ему возможность услышать голос Брежнева:

— Феликс? Этот идиот уже ушел? Теперь настала очередь спецагента изумленно открыть рот.

— Он уходит, — ответил Кракович и, резко мотнув головой в сторону двери, рявкнул:

— Вон отсюда! И советую хорошенько запомнить то, что сказал вам генеральный секретарь. Ради вашего же блага!

Агент КГБ, ошеломленно качая головой и облизывая губы, направился к выходу. Он по‑прежнему был очень бледен, но возле двери все же обернулся, вздернул подбородок и попытался было что‑то сказать:

— Я… — начал он.

— Всего хорошего, товарищ, — прервал его Кракович и, подождав, пока тот выйдет и дверь за ним захлопнется, вновь заговорил в трубку:

— Вот теперь он ушел.

— Хорошо! Не хочу, чтобы они вмешивались. Они не совали нос в дела Григория, и я не желаю, чтобы они болтались под ногами у тебя. Если у тебя с ними возникнут какие‑то проблемы, обращайся прямо ко мне.

— Слушаюсь!

— Ну, а теперь о том, что, я от тебя хочу… Но сначала скажи мне, документы отдела уцелели?

— Почти все в наличии, кроме сотрудников. Очень много разрушений. Но документы, оборудование, сам особняк — в полном порядке, как мне кажется. Людские ресурсы — это уже отдельный вопрос. Я расскажу вам о том, что мы потеряли. В настоящее время остались я, еще трое спасшихся вместе со мной, шестеро находятся в отпусках, трое хороших телепатов постоянно дежурят в английском, американском и французском посольствах, еще четверо или пятеро работают за границей, в разных частях света. Таким образом, потеряв двадцать восемь человек, мы лишились двух третей своих сотрудников, причем самых лучших.

— Да, да, — нетерпеливо прервал его Брежнев, — людские ресурсы — это очень важный вопрос. Именно поэтому я и спросил о документах. Твоей первейшей задачей сейчас является поиск и набор новых сотрудников. Понимаю, что на это тебе потребуется много времени, и все же займись в первую очередь этим. Старик Григорий когда‑то говорил мне, что у вас есть специальные сотрудники, которые способны находить нужных людей, обладающих соответствующими талантами. Это так?

— Да, у меня остался один такой сотрудник, — непроизвольно кивая головой, ответил Кракович. — Я немедленно привлеку его к этой работе. И, конечно же, не откладывая начну изучать документы и записи, оставшиеся после товарища Боровица.

— Хорошо. Вот еще что: постарайся как можно быстрее привести все в порядок. Трупы этих татар — сожги их! И сделай так, чтобы их никто не увидел. Каким образом тебе это удастся, меня не интересует. Затем составь подробный список необходимых ремонтных работ с указанием их стоимости. Я немедленно распоряжусь, чтобы все было выполнено. Я выделю специального человека, с которым ты сможешь связаться в любое время и по любому вопросу вот по этому телефону или по какому‑то другому, который он тебе сообщит. Буквально начиная с этой минуты. Ты будешь держать его в курсе дела, а он, в свою очередь, — докладывать обо всем мне. Он будет твоим непосредственным начальником, с той только разницей, что не сможет тебе ни в чем отказать. Видишь, как высоко я ценю тебя, Феликс? Ну что ж, с этого пока и начнем. А что касается остального, Феликс Кракович… Я хочу знать, как такое могло произойти! Неужели все эти англичане, американцы, китайцы настолько опередили нас? Как получилось, что один человек, этот Гарри Киф, нанес столь серьезный ущерб?

— Товарищ генеральный секретарь, — ответил Кракович, — вот вы упомянули о Борисе Драгошани. Однажды мне пришлось наблюдать, как он работает. Он был некромантом. Он вытаскивал секреты из мертвых. После того, как я увидел, что он вытворяет с трупами, меня несколько месяцев мучили кошмары. Вы спрашиваете, каким образом Гарри Кифу удалось нанести нам столь серьезный ущерб? Исходя из того немногого, что мне удалось узнать на данный момент, я сделал вывод, что он был способен практически на все. Телепатия, телепортация и даже некромантия — талант, которым обладал и Драгошани. Киф был, несомненно, лучшим из них. Думаю, что он был намного талантливее Драгошани. Одно дело пытать и мучить покойников, вытягивая тайны из их крови, мозга, других внутренних органов, и совсем другое — суметь заставить их подняться из могил и драться за тебя!

— Телепортация? — генсек задумался и с минуту молчал, затем нетерпеливо продолжил:

— Знаешь, чем больше я тебя слушаю, тем меньше склонен тебе верить. И не поверил бы, если бы не видел результатов работы Боровица. И как еще могу я объяснить появление пары сотен татарских трупов, а? А теперь… Я потратил слишком много времени на разговор с тобой. А ведь у меня есть и другие дела. Через пять минут здесь, у телефона, будет находиться тот человек, который станет связующим звеном между мной и тобой. Ты пока все обдумай — что тебе от него нужно и что тебе необходимо в данный момент. Если у него будут на этот счет какие‑либо свои предложения, он скажет тебе о них. Он раньше занимался подобной работой. Ну, не совсем такого характера, конечно! И еще одно, последнее…

— Слушаю вас, — у Краковича голова уже шла кругом.

— Я хочу, чтобы ты хорошенько уяснил: мне нужны ответы на все вопросы. И как можно скорее. Время ограничено, я могу дать тебе максимум год. К тому времени отдел должен заработать на полную мощь, со стопроцентной эффективностью, а нам с тобой должно быть известно все. Мы просто обязаны во всем разобраться, Феликс. Только тогда мы сможем сравняться с теми, кто все это устроил. Договорились?

— По‑моему, это вполне логично, товарищ генеральный секретарь.

— По‑моему, тоже. Так что немедленно приступай к работе. Желаю удачи… — И в трубке раздались короткие гудки.

Осторожно опустив трубку на рычаг, Кракович с минуту молча смотрел на нее, потом быстро направился к двери, на ходу обдумывая и составляя список самых неотложных дел, мысленно распределяя их по значимости. На Западе трагедию такого масштаба ни за что не удалось бы скрыть, но здесь, в СССР, это вполне возможно. Кракович, правда, никак не мог определить для себя, хорошо это или нет.

Первое. Погибшие и их семьи. Для родственников придется придумать какую‑нибудь приемлемую версию — может быть, «несчастный случай»? Это он поручит посреднику.

Второе. Необходимо немедленно собрать выживший персонал отдела экстрасенсорики, включая тех троих, которые были в курсе событий. В настоящий момент они находились дома, но были проинструктированы и достаточно умны, чтобы молчать.

Третье. Нужно снести в одно место тела двадцати восьми погибших коллег и как можно лучше подготовиться к похоронам, которые следует организовать силами тех, кто остался в живых и кого удастся собрать, вернув из отпусков и командировок.

Четвертое. Следует немедленно заняться поисками новых сотрудников.

Пятое. Как можно быстрее назначить себе заместителя, с помощью которого можно будет приступить к полному и тщательному расследованию, проанализировать все с самого начала. Этим придется заняться самому, лично — таков был приказ Брежнева.

И, наконец, шестое.., но об этом он подумает тогда, когда будут выполнены первые пять пунктов. Однако прежде всего…

Выйдя на улицу, Кракович отыскал водителя армейского грузовика — молоденького сержанта в форме.

— Как вас зовут? — без всякого интереса спросил он. Нет, определенно ему следует хоть немного поспать.

— Сержант Гульхаров! — встрепенулся водитель.

— А имя?

— Сергей!

— Сергей, зовите меня просто Феликс. Скажите, вы когда‑нибудь слышали о Коте Феликсе? Сержант отрицательно покачал головой.

— У меня есть друг, который собирает старые фильмы, мультики, — пожав плечами, сказал Кракович. — Ну, в общем, есть такой персонаж американских мультфильмов — Кот Феликс. Он очень осторожный и хитрый, этот Феликс. Как, впрочем, и все коты. В американской армии так называют саперов — тоже Феликсами. Они тоже должны ходить очень осторожно. Может быть, моей маме следовало бы назвать меня Сергеем?

Сержант почесал в затылке.

— Я вас не совсем понимаю.

— Не обращайте внимания, — сказал Кракович. — Скажите, у вас есть с собой запас горючего?

— Только то, что в баке, — около пятидесяти литров. Кракович кивнул:

— Хорошо. Давайте сядем в кабину, я покажу, куда ехать. — Они направились на машине к бункеру возле вертолетной площадки, в котором хранилось авиационное горючее. Ехать было совсем недалеко, но все же проще было подъехать туда на машине, чем тащить канистры с горючим на себе до грузовика. Пока они ехали, подпрыгивая на неровностях дороги, сержант осмелился спросить:

— Что же здесь все‑таки произошло?

Только сейчас Кракович обратил внимание на то, что глаза сержанта словно остекленели, и вспомнил, что тот помогал грузить в машину ужасные останки.

— Никогда не задавайте подобных вопросов. Пока вы будете работать здесь — а, возможно, вам придется провести здесь достаточно времени, — лучше вообще никаких вопросов не задавать. Просто делайте то, что вам скажут.

Они погрузили канистры с бензином в кузов грузовика и направились к поросшему лесом болотистому участку территории особняка. Несмотря на протесты Сергея Гульхарова, Кракович заставлял его ехать все дальше и дальше, пока машина не увязла в рыхлом снегу, перемешанном с грязью. Только тогда, когда грузовик окончательно застрял, Кракович сказал:

— Все, достаточно.

Они вышли, достали из кузова канистры с бензином, и, все еще продолжая протестовать, сержант помог Краковичу облить машину изнутри и снаружи авиационным топливом. После того как они закончили, Кракович спросил:

— Вы хотите забрать что‑нибудь из кабины?

— Товарищ… — разволновался Гульхаров, — товарищ.., э‑э‑э… Феликс, вы не можете это сделать. Мы не должны так поступать. Меня отдадут под трибунал, расстреляют! Когда я вернусь в казарму, они…

— Вы женаты? — Кракович лил бензин на землю, проводя им по снегу узкую полоску от грузовика до растущих в отдалении деревьев и дальше вглубь лесочка.

— Холост.

— Я тоже. Это хорошо! Ну что ж, вы не вернетесь в казармы, Сергей. Начиная с этого момента вы работаете на меня.

— Но…

— Никаких «но». Это приказ генерального секретаря. Вам следует гордиться этим.

— Но мои командиры — майор и полковник, они…

— Поверьте мне, — перебил его Кракович, — они еще будут гордиться вами. Вы курите, Сергей? — Он похлопал по карманам своего далеко уже не белого халата, нашел сигареты.

— Да, балуюсь иногда.

Кракович предложил ему сигарету, взял сам.

— Я, кажется, забыл спички.

— Но я…

— Спички! — повторил Кракович, протягивая руку. Гульхаров подчинился и полез в глубокий карман. Если Кракович сошел с ума, это в конец концов выяснится. Тогда его изолируют, а сержант Сергей Гульхаров будет полностью оправдан. И конечно, он всегда сможет сказать, что этот сумасшедший набросился на него. В таком случае, если Кракович действительно псих, то его, сержанта, назовут героем. Он приготовился к прыжку.

Кракович почувствовал надвигающуюся опасность секундой раньше. Он обладал даром предвидения, предчувствия. В подобных ситуациях он был ничуть не хуже телепатов — Кракович почти физически ощутил, как напряглись мышцы сержанта.

— Если вы сделаете это, — быстро, глядя прямо в глаза Сергею, и при этом вполне откровенно сказал он, — тогда вас и в самом деле отдадут под трибунал!

Гульхаров закусил губу, несколько раз сжал и разжал кулаки и отступил с тропинки.

— Так что? — спокойно спросил Кракович. — Ты думаешь, что я упомянул о генеральном секретаре просто так?

Сержант вытащил коробок спичек и протянул его Краковичу. Отойдя подальше от бензинового следа, они закурили, после чего Кракович прикрыл огонек рукой, давая ему разгореться, а затем бросил спичку на бензиновый след.

Голубоватый, почти невидимый огонь побежал в направлении грузовика, стоявшего метрах в тридцати от них. Снег вокруг огненной дорожки сразу же растаял, и тут же грузовик вспыхнул ослепительным столбом голубого огня.

Мужчины попятились, а пламя вздымалось все выше и выше. Они слышали, как трещит, шипит и лопается ужасный груз, лежавший в кузове, — трупы горели великолепно. «Возвращайтесь туда, откуда вы пришли, — подумал про себя Кракович. — Больше никто и никогда не сможет вас побеспокоить».

— Пошли, — вслух обратился он к сержанту. — Нужно уходить, пока не взорвался бензобак.

Они неуклюже побежали по глубокому снегу обратно к особняку, К счастью, прежде чем рванул бензобак, они успели скрыться за зданием. К тому времени от грузовика остался лишь пылающий остов. Услышав взрыв, от которого содрогнулась земля, они оглянулись. Кабина, колеса, части кузова разлетелись во все стороны, горящие клочья падали на снег, столб огня и дыма поднялся выше деревьев. Все было кончено…

* * *

Кракович разговаривал по телефону с посредником. Анонимный голос, казалось, не проявлял никакого интереса к разговору и в то же время звучал очень четко и был остр, как бритва, когда требовал подробную информацию. В заключение Кракович сказал:

— Кстати, у меня теперь новый помощник — сержант Сергей Гульхаров из транспортно‑хозяйственной части, расквартированной в Серпухове. Я пока оставил его здесь. Не могли бы вы сделать так, чтобы он служил здесь постоянно? Он молод и силен, и у меня для него много работы.

— Да, это вполне возможно, — послышался в трубке холодный четкий голос. — Вы говорите, он будет у вас разнорабочим?

— И заодно моим телохранителем, — ответил Кракович. — Я не слишком‑то силен физически.

— Очень хорошо. Я узнаю, можно ли его направить на курсы военных охранников. Ему следует также научиться хорошо пользоваться оружием, если он еще недостаточно подготовлен. Мы, конечно же, можем поступить проще и найти профессионала…

— Нет, — твердо настаивал на своем Кракович, — никаких профессионалов. Этот вполне подойдет. Он неиспорчен, и мне это нравится. Он вносит освежающую струю.

— Кракович, — вновь зазвучал голос на другом конце провода, — мне необходимо знать… Вы гомосексуалист?

— Конечно же нет! А.., понимаю… Нет, не в этом дело. Мне он действительно нужен, он еще совсем мальчик, веселый, жизнерадостный. Я здесь совершенно один и очень нуждаюсь в его обществе. Если бы вы сами оказались здесь, вы бы меня поняли.

— Да‑да, мне говорили, что вам пришлось многое испытать. Хорошо, положитесь на меня.

— Спасибо, — сказал Кракович и повесил трубку. На Гульхарова разговор произвел большое впечатление.

— Вот как? — сказал он. — Оказывается, вы обладаете большой властью.

— Заметно, не правда ли? — устало улыбнулся Кракович. — Послушайте, я просто валюсь с ног от усталости. Но прежде чем я могу позволить себе поспать, необходимо еще сделать одну вещь. И скажу вам, что если то, что вы видели прежде, было не очень приятно, то сейчас вам предстоит увидеть гораздо худшее! Пойдемте со мной.

Он направился через разрушенные помещения внутреннего двора, через завалы каменных обломков к одной из башен — туда, где раньше располагались личные апартаменты Григория Боровица, а в ту ужасную ночь — командный пункт Драгошани.

Лестница была черна от копоти, на стенах ее виднелись выбоины, повсюду валялись расплющенные свинцовые пули, медные гильзы и осколки шрапнели. В воздухе витал стойкий запах гари и копоти, оставшийся после взрывов гранат, которые бросали сюда сверху, когда башня подверглась нападению. Но ничто не смогло остановить Гарри Кифа и его татар. Дверь, ведущая в крошечную приемную с площадки второго этажа, была распахнута настежь. Прежде здесь был кабинет секретаря Боровица Юла Галенского.

Кракович знал его лично — это был робкий, не уверенный в себе человек, обычный чиновник, не обладавший талантом экстрасенса. Просто один из персонала особняка.

Между открытой дверью и перилами лестницы лицом вниз лежал труп охранника в униформе — в сером комбинезоне с одной желтой полосой на левой стороне груди. Это был не Галенский — сугубо штатский человек, а именно офицер охраны. Голова, обращенная лицом к полу, плавала в луже крови и казалась неестественно плоской, потому что лица как такового не существовало — вместо него была лишь бесформенная кровавая масса.

Осторожно перешагнув через тело, Кракович и Гульхаров вошли в маленький кабинет. Позади стола, возле самой стены в углу, скорчившись, сидел Галенский, вцепившись руками в торчавший из его груди ржавый меч, воткнутый в него с такой силой, что секретарь был пришпилен им к стене. Из широко раскрытых глаз исчезло выражение ужаса. Некоторые люди после смерти уже не способны что‑либо чувствовать.

— Пресвятая Богородица! — прошептал Гульхаров. Ему еще не приходилось видеть что‑либо подобное. Он не успел стать настоящим боевым солдатом.

Пройдя через следующую дверь, они оказались в бывшем кабинете Боровица.

Это была просторная комната с большими окнами, защищенными пуленепробиваемыми стеклами. Из расположенных в закругленной стене окон открывался вид на находящийся в отдалении лес. Ковер на полу был в некоторых местах прожжен и заляпан. На стоявший в углу массивный дубовый письменный стол из окон падал яркий дневной свет. Что же касается кабинета в целом, то здесь все было разрушено и выглядело помещение кошмарно!

Расколотое радиопереговорное устройство с торчавшими во все стороны проводами валялось на полу; стены были выщерблены, дверь расколота в щепки множеством попавших в нее пуль, а за ней, почти перерезанное надвое автоматной очередью, лежало тело молодого человека, одетого на западный манер. Застывшая лужа крови практически приклеила его к полу. Это было тело Гарри Кифа.

В нем не было ничего примечательного, кроме полного отсутствия выражения страха или боли на чистом, не поврежденном выстрелами лице.

Но истинно ужасное зрелище предстало перед их глазами возле противоположной стены кабинета.

— Это Борис Драгошани, — сказал, указывая на него, Кракович. — Думаю, что им руководило вот это существо, приколотое к его груди.

Он осторожно пересек комнату и остановился, внимательно разглядывая то, что осталось от Драгошани и жившего внутри его паразита. Гульхаров держался у него за спиной, боясь подойти ближе.

Обе ноги у Драгошани были сломаны и, неестественно вывернувшись, лежали на полу, руки покоились вдоль спины, локти находились выше пола, предплечья развернуты под прямым углом, а кисти далеко высунулись из рукавов пиджака и больше походили на звериные лапы — сильные, огромные, готовые схватить, они застыли в предсмертном спазме. На лице царило выражение невыносимой муки, которое было тем более страшно, что едва ли это можно было назвать лицом человека. К тому же череп был рассечен от уха до уха.

Но лицо!..

Челюсти Драгошани походили на пасть огромного пса, рот был открыт и внутри него виднелись кривые острые зубы. Череп имел какую‑то странную форму, а длинные с острыми концами уши были загнуты вперед и прижаты к вискам. Лопнувшие глаза зияли, как две красные дырки, а длинный, покрытый морщинами нос, приплюснутый, с расширенными ноздрями напоминал сморщенный, загнутый нос летучей мыши. Внешне Драгошани был похож одновременно и на волка, и на летучую мышь, но меньше всего на человека. Однако существо, приколотое к его груди, было еще хуже.

— Что? Что же это такое? — задыхаясь, спросил Гульхаров.

— Боже, помоги мне! — Кракович потряс головой. — Понятия не имею. Но оно жило внутри его. И вылезло наружу только в самом конце.

Туловище неизвестного существа напоминало огромную пиявку и сужалось к хвосту, конечности отсутствовали. Казалось, оно прилепилось к телу Драгошани с помощью присосок, а кроме того, было приколото к нему деревянным колом, отщепленным от пулеметного ложа. Кожа на туловище была сморщенной, серо‑зеленого цвета. Гульхаров увидел, что сплющенная, похожая на змеиную, голова существа валяется поодаль на полу.

— Это похоже.., похоже на огромного глиста, — на лице Гульхарова явственно был написан ужас.

— Да, что‑то вроде того, — мрачно кивнул Кракович, — но при этом злобного, обладающего интеллектом.

— Зачем мы поднялись сюда? — спросил Гульхаров, адамово яблоко его при этом вздрагивало от волнения. — На свете существуют миллионы мест получше этого.

Кракович поморщился. Лицо его было очень бледным — он вполне разделял чувства Гульхарова.

— Мы пришли сюда потому, что нам необходимо все это сжечь. Именно так.

Внутренний голос подсказывал ему, что Драгошани и это существо следует обязательно уничтожить, причем немедленно. Оглянувшись вокруг, он заметил стоящий в углу возле двери металлический картотечный шкаф. Вместе с Гульхаровым они вытащили из него все полки, превратив шкаф в подобие металлического гроба, затем повалили его и подтащили к телу Драгошани.

— Вы возьмете его за плечи, а я за ноги, — сказал Кракович, — мы положим его в шкаф, закроем дверцу, а потом столкнем шкаф вниз по ступенькам. Честно говоря, мне не хочется даже прикасаться к нему, во всяком случае — чем меньше, тем лучше. Думаю, это будет наилучший выход из положения.

Осторожно подняв труп, они перевалили его через стенку шкафа и уложили внутри. Гулъхаров попытался закрыть дверцу, но ему мешал кол. Схватившись за него обеими руками, он потянул из тела расщепленный кусок дерева.., и в этот момент Кракович услышал свой внутренний голос, предупреждающий об опасности.

— Не прикасайся к нему! — крикнул он, но было уже поздно.

Едва Гульхаров выдернул кол, обезглавленная пиявка ожила. Безобразное скользкое туловище начало корчиться словно в каком‑то безумном танце, так, что едва не выползло из шкафа. Сморщенная кожа треснула во многих местах, выпуская наружу протоплазменные щупальцы, которые извивались и дрожали в предсмертной агонии. Псевдоножки вытянулись, уперлись в стенки шкафа, снова свернулись кольцами и уткнулись в тело Драгошани. Проникнув под одежду, они вонзились в мертвую плоть. Из туловища пиявки появлялись все новые и новые щупальца, на них образовывались шипы, которые также вцеплялись в тело Драгошани. Одно из щупалец наткнулось на грудную клетку, проникло в рану и стало быстро утолщаться, достигнув размеров человеческой руки, после чего все остальные псевдоподии, убрав шипы и колючки, отцепились от поверхности тела и вслед за первым скрылись внутри. Послышался неприятный хлюпающий звук — и паразит целиком исчез в теле Драгошани, которое при этом дрожало и подергивалось.

При виде происходящего Гульхаров отскочил в сторону и взобрался на письменный стол. Визжа тонким голосом и бормоча нечленораздельные проклятья, он указывал на что‑то пальцем. Оцепеневший от потрясения и ужаса Кракович увидел, что плоская змеиная голова мерзкого существа, валявшаяся на полу, дрожит, крутится и подскакивает, как попавшаяся на удочку рыба. Вскрикнув от отвращения и ужаса, он с грохотом захлопнул дверцу шкафа и задвинул щеколду.

Схватив один из металлических ящиков, вытащенных из шкафа, Кракович крикнул сержанту:

— Помоги мне!

Вцепившись мертвой хваткой в кол, который все еще держал в руках, Гульхаров слез со стола. Продолжая бормотать под нос ругательства, он стал подталкивать к ящику подпрыгивавшую на полу голову. Наконец ему удалось зашвырнуть ее в ящик. Кракович накрыл его полкой из шкафа, а Гульхаров притащил пару тяжелых досок и водрузил их сверху. Еще в течение нескольких секунд сооружение тряслось и дрожало, затем все стихло.

Кракович и Гульхаров широко раскрытыми глазами посмотрели друг на друга. Оба были бледны, как мел, задыхались и больше походили на привидения, чем на живых людей. И вдруг Кракович с рычанием вскинул руку и ударил сержанта по лицу.

— Телохранитель, тоже мне! — заорал он. — Какой из тебя к дьяволу телохранитель? — Он еще раз со всей силы влепил сержанту пощечину. — Черт бы тебя побрал!

— Я.., извините… Я не знаю, что… — залепетал, дрожа, как осиновый лист, Гульхаров. Казалось, он вот‑вот упадет в обморок.

Кракович немного успокоился. Едва ли он имел право винить в чем‑либо сержанта.

— Все в порядке, — сказал он. — Все в порядке. А теперь слушайте меня: мы сожжем голову прямо здесь. Мы должны сделать это сейчас же, в первую очередь. Идите и быстро найдите бензин.

Гульхаров, пошатываясь, направился к выходу. Он почти мгновенно вернулся с жестяной банкой в руках. Сдвинув в сторону прикрывавшую ящик полку, они налили бензина в образовавшуюся щель. Изнутри не доносилось ни звука, ни движения.

— Достаточно, — сказал Кракович. — Еще немного — и тогда все вообще взорвется. А теперь помогите мне перетащить шкаф в соседнюю комнату.

Через минуту они вернулись обратно, и Кракович стал один за другим выдвигать ящики стола Боровица. Наконец он нашел то, что искал, — небольшой моток веревки. Отмотав и отрезав метра три, он окунул веревку в бензин и опустил одним концом в щель между полкой и ящиком, затем аккуратно и ровно уложил веревку на пол, протянув ее до двери. Достав спички, взятые у Гульхарова, он зажег фитиль. Оба прикрыли руками глаза…

Голубой огонек быстро побежал по веревке и достиг ящика. Раздался глухой хлопок, полка и доски, прикрывавшие ящик, взлетели к потолку и тут же рухнули на пол. В адовом пламени внутри ящика плясала и подскакивала змеиная голова. Но это продолжалось недолго. В то время как ящик начал уже алеть от жара, а ковер вокруг него почернел и загорелся, голова раздулась, лопнула и превратилась в жидкое месиво, а затем сгорела дотла. Однако лишь еще через минуту Кракович и Гульхаров отважились потушить огонь.

— Ну вот, теперь по крайней мере мы точно знаем, что оно горит, — коротко кивнув, сказал Кракович. — Возможно, это существо и так уже было дохлым, но меня всегда учили, что мертвецы лежат неподвижно!

Они сначала столкнули шкаф по лестнице со второго этажа на первый, а затем вытащили через разрушенные помещения на улицу. Кракович остался его охранять, а Гульхаров пошел за бензином. Когда он вернулся, Кракович сказал.

— Мы сейчас сделаем одну хитрую штуку. Сначала польем бензином вокруг шкафа. Если после того, как мы откроем дверцу, находящееся внутри существо все еще будет шевелиться, мы отскочим назад и бросим туда горящую спичку. А потом, когда оно затихнет…

Гульхаров, казалось, все еще колебался, однако действовал теперь с гораздо большей готовностью.

Они облили бензином шкаф и снег вокруг него, после чего Гульхаров отошел подальше в сторону, а Кракович отодвинул задвижку и распахнул дверцу. Лежавший внутри Драгошани слепо уставился в небо. Грудь его слегка подрагивала, но больше ничего не происходило. Кракович начал потихоньку заливать бензин внутрь, на ноги Драгошани. Теперь уже настала очередь Гульхарова предупредить об осторожности. Подойдя чуть ближе, он предостерег:

— Не лейте слишком много, иначе он взорвется, как бомба.

Когда уровень бензина вокруг тела Драгошани достиг примерно трех сантиметров и запах стал особенно сильным, грудь Драгошани резко дернулась. Кракович чуть отошел назад, внимательно наблюдая за телом. Гульхаров стоял в отдалении, держа наготове спичку. Гладкий, блестящий серо‑зеленого цвета усик высунулся из груди Драгошани. На его конце образовалось утолщение величиной с палец, а на нем, в свою очередь, появился глаз. Глядя на этот шарик, Кракович понимал, что за ним нет ни мысли, ни чувств. Он тупо и бессмысленно смотрел в пространство. Кракович отнюдь не был уверен в том, что тварь вообще способна что‑либо видеть. Ведь мозг, способный воспринимать посылаемые сигналы, отсутствовал. Глаз спрятался обратно, а на его месте возникли крошечные, бесцельно клацающие челюсти. Потом все исчезло.

— Феликс, уходите оттуда! — Гульхаров явно нервничал. Кракович вышел из опасной зоны, сержант швырнул туда горящую спичку. И в то же мгновение внутри шкафа запылал ад. Высоко вверх рванулся бледно‑голубой столб огня и жара, словно вылетев из сопла реактивного двигателя во время испытаний. И вдруг Драгошани сел! Гульхаров крепко вцепился в Краковича, — О Боже! Мамочка родная! Он живой! — запричитал он.

— Да нет же, — с трудом оторвав от себя сержанта, успокаивал его Кракович. — Это существо внутри его все еще живо, но оно уже не способно соображать. Это лишь инстинктивные, непроизвольные движения. Оно хочет вырваться, но не знает как, даже не понимает, откуда ему следует выбираться. Когда протыкаешь гарпуном морской огурец, он инстинктивно реагирует, выпускает внутренности. Это совершенно бессознательная реакция. Смотрите! Смотрите! Он тает!

И действительно, Драгошани, казалось, начал плавиться. Его почерневшее тело задымилось, кожа сгорела, подкожные слои жира текли, как расплавленный воск, и исчезали в пламени. Нестерпимый жар привел в движение находившееся внутри тела существо, отчего труп Драгошани принялся трястись, вибрировать, конвульсивно дергаться. Руки сначала вытянулись вверх, потом бессильно упали по краям шкафа с наружной стороны его стенок, но и там продолжали вздрагивать и подергиваться. Одежда его давно сгорела, и теперь, дрожа от ужаса, Кракович и Гульхаров наблюдали, как лопалась то тут, то там плоть и отовсюду лезли в безумном танце извивавшиеся щупальцы, которые тут же таяли, плавились и падали в огонь.

Вскоре то, что осталось от Драгошани, вновь упало на дно шкафа и, вытянувшись, затихло, а двое мужчин, застыв на снегу, все продолжали неотрывно смотреть на огонь, пока он окончательно не потух. Весь этот кошмар длился около двадцати минут, но они не уходили…

* * *

27 августа 1977 года, 15.00.

Большой лондонский отель в нескольких минутах от Уайтхолла на самом деле представлял собой нечто иное, чем можно было предположить по его внешнему виду. Фактически весь его верхний этаж был отдан в распоряжение компании «Международных финансовых предпринимателей». Собственно, это было все, что знали о них владельцы отеля. У компании был собственный лифт, расположенный в дальней части здания, своя лестница и даже собственный отдельный пожарный выход. Таким образом, весь верхний этаж, который занимала компания, находился вне сферы контроля администрации отеля.

На самом же деле верхний этаж отеля служил штаб‑квартирой самой секретной из всех британских секретных служб — отдела экстрасенсорного шпионажа — английского эквивалента русского отдела, располагавшегося недалеко от Москвы в особняке в Бронницах. Здесь, в отеле, был только штаб. Организация к тому же имела в своем распоряжении еще два «предприятия» — в Дорсете и Норфолке, напрямую связанных между собой и со штабом посредством телефонов, радиотелефонов и компьютерной сети. Несмотря на все принятые меры предосторожности, существовала все же опасность постороннего вторжения в эту связь. Достаточно сообразительный и квалифицированный хакер вполне мог проникнуть в эту сеть. Оставалось только надеяться на то, что, прежде чем это случится, организация будет иметь настолько мощных телепатов, что необходимость в технических средствах связи полностью отпадет. Радиоволны распространяются со скоростью 186 тысяч миль в секунду, в то время как человеческая мысль летит намного быстрее и способна предоставить гораздо более полную и ясную информацию.

Вот о чем думал Алек Кайл, сидя за своим письменным столом и составляя инструкцию для шести спецофицеров службы, единственная задача которых заключалась в том, чтобы обеспечить полную безопасность младенца одного месяца от роду по имени Гарри Киф — Гарри Киф‑младший, будущий глава отдела экстрасенсорики.

— Гарри, — громко произнес в пространство, ни к кому вроде бы конкретно не обращаясь, Кайл, — вы можете приступить к работе прямо сейчас, если, конечно, хотите.

— Нет, — незамедлительно раздался ответ, отчетливо прозвучавший в голове Кайла, — не сейчас. Возможно даже, это вообще никогда не произойдет.

От удивления Кайл резко выпрямился в крутящемся кресле и раскрыл рот. Он догадывался, что именно это было. Нечто подобное произошло с ним месяцев восемь назад. Да, это была телепатия, но в то же время нечто гораздо большее, чем телепатия. Это был тот самый «младенец», о котором он только что думал, ребенок, в чьем сознании нашло свое пристанище то, что осталось от величайшего экстрасенса мира — Гарри Кифа.

— Господи Иисусе! — прошептал Кайл. Теперь он наконец понял, в чем дело. Это все его сон, кошмар, приснившийся ему прошлой ночью: он бежал, что‑то нечленораздельно крича, по просеке в окружении неподвижно стоявших деревьев, а в тело его впились огромные, размером с котят, пиявки и сосали из него кровь, пока он вконец не обессилел. Облепленный со всех сторон ужасными пиявками, он рухнул на ковер из сосновых иголок, испытывая ощущение, что сам превращается в такую же пиявку.

Но тут он, к великому счастью, проснулся. Что же касается того, что мог означать этот сон, то Кайл давно уже не пытался разгадывать смысл своих провидческих видений. Беда в том, что они всегда были в высшей степени загадочными и редко позволяли определить их значение. Но в одном Кайл был абсолютно уверен — это был один из тех самых снов — и теперь он не сомневался в том, что все, происходящее в данный момент, связано именно с ним.

— Гарри? — вопросительно выдохнул он и заметил, что пар от его дыхания облачком повис в резко охладившемся вдруг воздухе комнаты. Как и в тот раз, температура в помещении неожиданно упала.

В центре кабинета, прямо перед письменным столом Кайла, возникла неясная фигура. Воздух, казалось, зашевелился, и витавший в нем сигаретный дым задрожал. Алек встал и, быстро подойдя к окну, задвинул шторы. В помещении наступил полумрак, и очертания фигуры возле письменного стола стали более четкими.

Селектор на столе Кайла вдруг так резко и настойчиво загудел, что Алек даже подпрыгнул от неожиданности. Подскочив к столу, он быстро нажал кнопку приема и услышал задыхающийся от волнения голос Карла Квинта, одного из экстрасенсов высшего ранга, «наблюдателя»:

— Алек! Здесь что‑то есть!

Кайл надавил пальцем на другую кнопку и, не отпуская ее, ответил:

— Да, это здесь, у меня. Все в порядке. Я ожидал чего‑либо подобного. — Нажав еще одну кнопку, Кайл обратился ко всем сотрудникам штаб‑квартиры:

— Говорит Кайл. Прошу меня не беспокоить, пока.., пока я буду занят. Никаких сообщений, никаких звонков, никаких вопросов. Если хотите, можете слушать, но не пытайтесь вмешиваться. Я свяжусь с вами позже. — Он нажал на компьютере кнопку безопасности, послышался явственный звук защелкнувшихся на окнах и двери замков. Теперь он остался наедине с Гарри Кифом.

Кайл заставил себя успокоиться и расслабиться и посмотрел на — как его можно было назвать? привидение? — Гарри Кифа, стоявшего лицом к нему перед письменным столом. И снова в голове возникли мысли, не дававшие ему покоя с первого дня его работы в отделе экстрасенсорики: «Забавная все же компания… Роботы и романтики. Сверхнаука и сверхъестественные явления. Телеметрия и телепатия. Вычисленные на компьютерах возможности и вероятности и предвидение. Технические достижения и призраки!..»

— Я не призрак, Алек, — едва заметно улыбнулся Киф. — Мне казалось, что мы все расставили на свои места еще в прошлый раз, разве не так?

Кайл хотел было ущипнуть себя, но передумал. То же самое чувство он испытывал и в прошлый раз.

— В прошлый раз? — спросил он вслух, так ему было легче. — Но с тех пор прошло восемь месяцев. Я уже начал думать, что мы с вами никогда больше не встретимся.

— Вполне возможно, что так все и произошло бы, — ответил гость, но губы его при этом оставались совершенно неподвижными, — потому что, поверьте мне, я был чрезвычайно занят. Но.., кое‑что случилось.

Кайл понемногу успокаивался, пульс его практически пришел в норму. Подавшись в кресле вперед, он внимательно с ног до головы оглядел гостя. Да, это действительно был Гарри Киф. Но выглядел он несколько иначе, чем в прошлый раз. Тогда первое, что пришло на ум Кайлу, — это сверхъестественная природа возникшего перед ним видения. Не паранормальность или экстрасенсорные возможности, но именно сверхъестественная, неземная его природа, он будто не принадлежал этому миру. Так же, как и сейчас, установленные в офисе сканеры не засекли его. Он пришел, поведал Кайлу фантастическую и одновременно абсолютно правдивую историю и ушел, не оставив следа. Нет, не совсем так — ведь у Алека осталась запись его рассказа. При одном воспоминании об этом он почувствовал боль в кисти. Но в то же время гостя нельзя было сфотографировать, записать его голос, ему невозможно помешать сделать что‑либо или причинить боль. Все, кто находился сейчас в штаб‑квартире, слушали беседу Кайла с этим.., с Гарри Кифом, но могли при этом слышать только голос Кайла. Однако Киф действительно был здесь, по крайней мере, это чувствовал прибор центрального отопления. Стрелка на его шкале сдвинулась на несколько делений, свидетельствуя о том, что он заработал с большей мощностью, стремясь компенсировать неожиданное падение температуры воздуха. Да, присутствие Кифа ощущал, кроме того, и Карл Квинт.

Фигура гостя излучала бледно‑голубое сияние, она была такой же бесплотной, как луч лунного света, прозрачнее сигаретного дыма. Но, несмотря на бесплотность, в нем чувствовалась недюжинная сила. Просто невероятная сила!

Принимая во внимание тот факт, что светящиеся неоном ноги призрака не касались пола, можно было предположить, что рост его составляет около пяти футов десяти дюймов. Если бы он состоял не, из света, а из плоти, то весил бы, наверное, около девяти с половиной стоунов. Он весь будто флюоресцировал, светился изнутри, поэтому относительно цвета его глаз или волос Кайл ничего не мог сказать с уверенностью. Возможно, что беспорядочная копна волос на голове была песочного цвета, а на лице присутствовали веснушки. На вид гостю было около двадцати одного — двадцати двух лет.

Особый интерес вызывали его глаза. Они смотрели прямо на Кайла и в то же время как бы сквозь него, как если бы бесплотным призраком был он. Кайл, а не наоборот. Они были голубого цвета, точнее, удивительно прозрачными, на редкость светлыми, как неоновый свет. Более того, в них заключалось нечто такое, что позволяло думать, будто эти глаза видели и знают гораздо больше, чем могли бы видеть и знать глаза молодого человека двадцати двух лет. В них ощущалась мудрость веков, в них заключены были знания, накопленные человечеством за многие столетия — и все это скрывалось за прозрачной голубой дымкой, за мерцающим лунным светом.

Во всем остальном юношу можно было бы назвать если не красивым, то весьма привлекательным: тонкие, хрупкие черты голубовато‑фарфорового лица, тонкие руки с длинными тонкими пальцами, слегка опущенные плечи, чистая белая кожа, которую совсем не портило небольшое количество веснушек. При этом, если бы не глаза, он едва ли выделялся из толпы. Он был обыкновенным.., молодым человеком. Или когда‑то был…

А теперь? Теперь все изменилось. Тело Гарри Кифа физически больше не существовало, но его мозг и сознание продолжали работать. Теперь они заключались в новом, буквально в новом, теле. Кайл поймал себя на том, что внимательно рассматривает то новое, что появилось в возникшем перед ним видении, и тут же спохватился. Какой в этом смысл? В любом случае, сейчас это совершенно неважно. Главное, что Гарри Киф здесь, перед ним, и что ему нужно рассказать о чем‑то, действительно имевшем значение.

— Кое‑что случилось? — вопросительно повторил Кайл слова Кифа. — Что именно, Гарри?

— Нечто ужасное! Сейчас я могу рассказать об этом лишь в общих словах — мне известно пока еще далеко не все. Вы помните, что я говорил вам об отделе экстрасенсорики русских? О Драгошани? Знаю, у вас не было времени, чтобы проверить все досконально, но вы хотя бы интересовались этим? Вы поверили моему рассказу о Драгошани?

Пока Киф говорил. Кайл, не сдержавшись, принялся внимательно рассматривать то новое, что привлекло его внимание в облике гостя, то, что появилось уже после того, как Кайл в последний раз видел, или, может быть, точнее сказать, ощущал Гарри Кифа. Сейчас около его фигуры в области живота, медленно вращаясь вокруг своей оси, плавал в воздухе обнаженный младенец, мальчик — или его призрак? — такой же бесплотный, как и Гарри Киф. Его поза была такой, какая бывает у еще не родившегося ребенка, свернувшегося в чреве матери. Он словно плавал в невидимой жидкости и напоминал какой‑то биологический экспонат или голограмму. Но это был настоящий живой ребенок — Кайл знал это. Он знал также и то, что его тоже зовут Гарри Киф.

— О Драгошани? — Кайл вновь вернулся к действительности. — Да, конечно же, я верю вам. Я вынужден вам верить. Я постарался выяснить все, что только возможно, и убедился в том, что события развивались именно так, как вы рассказали. А что касается отдела Боровица, то — уж не знаю, как именно вам это удалось, — вы почти полностью уничтожили его! Они, я имею в виду русских, связались с нами примерно через неделю после того и спросили, не хотим ли мы забрать.., ну, в общем…

— Мое тело?

— Да, не хотим ли мы забрать его? Они связались с нами. Вы понимаете? Напрямую. Не по каким‑либо дипломатическим каналам. Они еще не были готовы признать факт своего существования и не ожидали от нас признания факта существования нашего отдела. То есть вас как бы не могло быть. И тем не менее они спросили, не хотим ли мы получить обратно ваше тело. После смерти Боровица у них новый шеф — Феликс Кракович. Он сказал, что мы можем получить вас, если подскажем им, каким образом вы это сделали. Как вам удалось нанести им такой невероятный ущерб. Что именно вы сделали. Мне очень жаль, Гарри, но нам пришлось отказаться, заявив о том, что мы вас не знаем. Строго говоря, мы и в самом деле не знали вас. Только я, да еще сэр Кинан были знакомы с вами. Если бы мы признали, что вы принадлежите к нашей организации, то ваши действия могли бы быть расценены как военное нападение.

— Да, это была настоящая битва, весьма разрушительная! — ответил Киф. — Послушайте, Алек, боюсь, что в этот раз нам не удастся поговорить так, как тогда. У меня может не хватить времени. На метафизическом уровне я обладаю достаточной свободой. В измерении Мёбиуса я свободен и пользуюсь доверием. Но в мире физическом я фактически являюсь пленником маленького Гарри. Сейчас он спит, и я имею возможность использовать его подсознание как свое собственное. Но в периоды бодрствования его сознание — это именно его сознание — магнитом притягивает меня к себе. Чем сильнее он становится, чем больше развивается его мозг, « тем меньше свободы остается у меня. Придет день, когда мне неизбежно придется оставить его и существовать лишь в измерении Мёбиуса. Если у меня будет возможность, я подробнее все объясню позднее, но сейчас, поскольку мы не знаем, сколько еще он будет спать, нам следует рационально и с умом использовать отпущенное нам время. То, что я должен вам сказать, не терпит отлагательства.

— И это каким‑то образом касается Драгошани? — нахмурился Кайл. — Но Драгошани мертв. Вы же сами мне об этом сказали.

Лицо Кифа, точнее призрака, находившегося в комнате, посерело, и на нем появилось мрачное выражение.

— Вы помните, кем был этот Драгошани?

— Он был некромантом, — не задумываясь, без тени сомнения в голосе ответил Кайл. — Совсем как вы. — Он тут же понял свою ошибку и готов был откусить себе язык.

— Нет, он совсем не был таким, как я, — поправил его Киф. — Я был.., и остался некроскопом, а не некромантом. Драгошани вытягивал секреты мертвых, как.., как ненормальный дантист, выдирающий здоровые зубы без анестезии. А я..; я уважаю мертвых и беседую с ними. И они с уважением относятся ко мне. Но ничего страшного — я понимаю, что вы просто оговорились, что вы вовсе не это имели в виду. Так вот, он действительно был некромантом. Но после того, что сотворило с ним древнее существо, находившееся в склепе, он стал кое‑кем еще, кое‑кем еще более страшным.

Ну конечно же! Теперь Кайл наконец вспомнил!

— Вы хотите сказать, что он был еще и вампиром? Мерцавший в полумраке образ Кифа кивнул.

— Да, именно это я имею в виду. И именно поэтому я здесь. Понимаете, вы единственный человек во всем мире, кто способен что‑либо предпринять. Вы и ваш отдел, а также, возможно, ваши русские соперники. А когда вы узнаете, о чем идет речь, вы поймете, что просто обязаны что‑нибудь сделать.

Киф говорил так убежденно, в голосе его слышалась такая тревога, что у Кайла по спине побежали мурашки.

— Что именно мы должны предпринять, Гарри? — спросил он.

— Вы должны уничтожить всех остальных таких же, как он, — ответил призрак. — Видите ли, Алек, Драгошани и Тибор Ференци были не единственными. Одному Богу известно, сколько еще существует им подобных!..

— Вампиров? — Кайл застыл от ужаса. Он хорошо помнил все, что рассказал ему Киф восемь месяцев назад. — Вы уверены в этом?

— О да! Заглянув в двери, ведущие из измерения Мёбиуса в прошлое и будущее, я ясно увидел алые линии их жизней. Может быть, я никогда не обратил бы на них внимания, если бы они не пересекались с голубой линией жизни маленького Гарри. И с вашей линией жизни тоже, Алек!

При этих словах Кайл почувствовал будто ему в сердце вонзили холодное лезвие ножа.

— Гарри… — сказал он, запинаясь, — вам лучше.., вам лучше рассказать все, что вам известно и объяснить, что мне следует предпринять.

— Постараюсь рассказать вам как можно больше, а потом мы вместе решим, что можно сделать. Что касается источника моей информации, то… — призрак пожал плечами. — Вы же знаете, что я некроскоп. Я беседовал с самим Тибором Ференци — вы помните, я обещал ему это. Кроме того, я говорил еще с одной, недавней, жертвой. Об этом я подробнее расскажу позже. Главным образом сведения получены мною от Тибора…

* * *

Глава 2 ↑

Древнее существо под землей задрожало и слегка дернулось, силясь вернуться в привычное состояние сна. Что‑то тревожило его, угрожая пробудить от тяжелой мрачной спячки, но сон давно стал для него привычкой, удовлетворяя все его потребности.., почти все.

Он изо всех сил цеплялся за свои отвратительные видения — о безумии и насилии, об аде жизни и ужасе смерти и об удовольствии, доставляемом кровью.., кровью.., кровью… Он ощущал холодные объятия слежавшейся земли, окружавшей его, давившей на него, удерживавшей в мрачной темной могиле. Но в то же время земля была ему знакома и уже не пугала его. Темнота напоминала мрак, царящий в запертой комнате с плотно задернутыми шторами или в глубоком подземелье, — вечную, непроглядную тьму. Место, где располагался его склеп, считалось для всех запретным, и это не только обусловливало полное одиночество, но и обеспечивало ему защиту. Здесь он был в полной безопасности. Проклятый навеки, обреченный на вечное одиночество — если, конечно, не случится какого‑нибудь чуда — он в то же время был уверен в своей защищенности, а это многого стоило.

Он был защищен от людей, — обычных людей в большинстве своем, — которые заточили его здесь. В долгом сне усохшее существо позабыло, что эти люди давно умерли. И сыновья их тоже. И сыновья сыновей, и их сыновья…

Старик, лежавший сейчас в гробнице, жил в течение пятисот лет и столько же лежал в своей неосвященной могиле, ибо был бессмертен. Полуразрушенные камни и плиты над его головой, скрытые под сенью неподвижно стоявших, засыпанных снегом деревьев, могли бы поведать о нем многое. Но только сам старик знал всю историю своей жизни. Его звали.., нет, у Вамфири вообще не бывает имен. Имя его хозяина было Тибор Ференци, и поначалу он был обычным человеком. Но это было тысячу лет назад…

Та часть существа, которая некогда принадлежала Тибору, подверглась видоизменению, трансформировалась, она менялась вместе со своим «гостем» — вампиром. Эти двое превратились в единое целое, были между собой неразрывно связаны. Но в своих снах, охватывавших целое тысячелетие, Тибор по‑прежнему мог возвратиться к истокам своей жизни — к своему невероятно жестокому прошлому…

Первоначально его звали не Ференци, а Унгар, но теперь это уже не имеет никакого значения. Его предки, венгерские крестьяне, перебрались через Карпаты сюда, на земли в нижнем течении Днестра, из Венгерского княжества и осели в этих местах. «Осели», правда, не совсем подходящее в данном случае слово. Ибо им приходилось отчаянно драться на берегах реки с викингами (этими ужасными варягами), с хазарами и их вассалами мадьярами, совершавшими набеги из своих степей и, наконец, с жестокими печенегами — племенами, которые всегда стремились захватить новые земли, лежавшие к западу и северу от их собственных. Тибор был еще очень молод, когда во время одного из набегов печенеги стерли с лица земли небольшое, наспех устроенное поселение, которое он считал своим домом, и из всех его обитателей в живых остался лишь он один. После этого он отправился на север — в Киев.

Он мало походил на крестьянина — он был прежде всего воином, а его огромный рост на фоне малорослых мужчин того времени делал его просто великаном. Тибор‑валлах поступил на службу к киевскому князю Владимиру I, который назначил его воеводой и поставил во главе сотни ратников, приказав:

— Отправляйся на юг и присоединись там к моим людям. Изгони с моей земли, разбей печенегов, чтобы никогда больше не пересекали они границ Руси. И тогда, клянусь нашим новым Богом — Христом, я пожалую тебе знамя и титул, Тибор из Валахии! Совершенно очевидно, что поступок Тибора был продиктован отчаянием.

Спящий под землей старик вспомнил свой ответ князю:

— Мне не нужны ни титул, ни знамя, мой господин. Дай мне лишь еще сотню людей, и я убью тысячу печенегов, а в доказательство привезу в Киев большие пальцы их рук.

Он получил в свое распоряжение сотню воинов и, хотел он того или нет, стал обладателем знамени с изображением дракона, предупреждающе поднявшего переднюю лапу.

— Это христианский дракон, доставшийся нам от Треков, — сказал ему тогда Владимир. — Теперь он охраняет Киев и всю Русь и рычит с твоего знамени голосом самого Всевышнего! Какие еще свои символы ты хочешь добавить к нему?

Тот же вопрос в то утро князь задал еще полудюжине новоявленных защитников своего государства — пятерым боярам, стоявшим во главе отрядов своих собственных вассалов, и предводителю отряда наемников. Все они избрали для себя символы, достойные находиться рядом с драконом на развевающихся знаменах. Но Тибор отказался от выбора.

— Я не боярин, князь, — пожав плечами, ответил валах. — Это совсем не означает, что мой отец не был уважаемым человеком, — он был благородного происхождения, но в его жилах не текла королевская кровь. Также и во мне нет ни княжеской, ни королевской крови. Лишь когда я заслужу право на обладание собственными символами, я смогу изобразить их на знамени рядом с драконом.

— Ты мне не слишком‑то нравишься, валах, — нахмурившись, отвечал ему Владимир, неуютно чувствуя себя в присутствии этого огромного сурового и мрачного человека. — Возможно, слова твои продиктованы неопытностью и звучат слишком громко, но искренне. Что ж… — он в свою очередь тоже пожал плечами, — хорошо, ты выберешь себе девиз, когда вернешься сюда победителем. И вот еще, Тибор, принеси мне обещанные пальцы — в противном случае я повешу тебя за твои!

В тот же день в полдень семь разношерстных отрядов выступили из Киева, чтобы оказать помощь и поддержку осажденным защитникам границ Руси.

Прошел год и еще месяц — и Тибор возвратился в Киев, сумев сохранить почти всех своих людей и набрав еще восемьдесят рекрутов из числа крестьян, прятавшихся в горах и долинах Южной Хорватии. Не испросив разрешения на аудиенцию, он направился прямо в княжескую церковь, где молился князь. Оставив у порога свой потрепанный отряд, он вошел внутрь, держа в руках мешок, в котором что‑то постукивало. Приблизившись к Владимиру, он остановился и стал ждать, пока тот завершит свою молитву. Стоявшая позади него киевская знать, замерев, молча ждала того момента, когда князь увидит его.

Наконец Владимир и греческие монахи повернулись к Тибору. Глазам их предстало поистине устрашающее зрелище. Тибор был с ног до головы забрызган грязью и землей, его левую щеку от уголка глаза до подбородка пересекал страшный чуть заживший шрам, от которого теперь осталась бледная полоса сросшихся тканей, рассеченных, видимо, почти до кости. Он отправлялся в поход крестьянином, а вернулся совершенно другим человеком.

Высокомерный взгляд желтых немигающих глаз из‑под почти сросшихся на переносице густых бровей, крючковатый нос, надменный вид делали его похожим на ястреба. У него теперь были усы и неровно подрезанная всклокоченная борода. На нем также было украшенное золотом и серебром вооружение какого‑то печенежского вождя, а в мочке левого уха — серьга с драгоценным камнем. Он сбрил волосы на голове, оставив две черные пряди на висках, которые свисали по бокам, как и у многих благородных людей того времени. Величественный и надменный, он, казалось, не обращал никакого внимания на окружение и не сознавал, что находится в святом месте.

— Вот теперь я вижу, каков ты на самом деле, Тибор‑валах, — зашипел на него князь. — Разве ты не боишься истинного Бога нашего? Разве не трепещешь ты пред крестом Господним? Я молился об освобождении нашем, а ты!..

— А я принес его тебе, — голос Тибора был полон коварной злобы. Он вытряхнул на каменные плиты содержимое мешка. Княжеская свита и киевская знать, стоявшие позади правителя, ахнули и буквально задохнулись от ужаса. У ног Владимира на полу белела груда костей.

— Что это? — поперхнувшись, спросил князь. — Что это такое?

— Пальцы, — ответил Тибор. — Я выварил с них плоть, чтобы не оскорбляли они твой нос смердением своим. Печенеги отброшены назад и заперты между Бугом, Днестром и морем. Армия твоих бояр сторожит их там. Надеюсь, что теперь они справятся без меня и моих людей. Потому что до меня дошли слухи, что с востока на нас словно ветер надвигаются половцы. И в Турции армия готовится к войне!

— До тебя дошли слухи? До тебя?!! Так, значит, ты теперь могущественный воевода? Значит, ты теперь считаешь себя равным мне, Владимиру? И что ты имел в виду, говоря «я и мои люди»? Те двести ратников, что пришли вместе с тобой, принадлежат мне!

При этих словах Тибор сделал глубокий вдох и выступил вперед. Последовала минутная пауза, потом он низко, но неуклюже поклонился и произнес:

— Да, конечно, князь, они принадлежат тебе. Так же, как и восемьдесят беглецов, которых я превратил в настоящих воинов. Все они тоже твои. А что касается слухов, которые до меня дошли, то пусть я оглохну, если сказал тебе не правду. Просто я выполнил свою задачу на юге и подумал, что буду нужен тебе здесь. В Киеве осталось слишком мало воинов, а границы Руси обширны…

Глаза князя по‑прежнему оставались полуприкрытыми.

— Так, говоришь, печенегов загнали в ловушку? И в этом прежде всего твоя заслуга?

— Положа руку на сердце, да. В этом и во многом другом.

— И ты без потерь привел обратно свой отряд?

— Несколько человек погибли, — пожав плечами ответил Тибор. — Но я привел на смену им восемьдесят ратников.

— Покажи мне их.

Через большую дверь они вышли на широкие ступени церкви, перед которой на площади в молчании ожидали пришедшие с Тибором люди. Все они были вооружены до зубов и выглядели весьма свирепо, часть сидели верхом, но большинство были пешими. Это были все те же мелкие людишки, которые уходили в поход вместе с Тибором, но теперь уже они выглядели далеко не так жалко. На трех флагштоках развевался штандарт Тибора с изображением золотого дракона и сидящей на его спине летучей мыши с сердоликовыми глазами.

Увидев его, Владимир кивнул головой.

— Твой символ, — угрюмо сказал он, — летучая мышь.

— Да, это черная летучая мышь валахов, — ответил Тибор.

— Но она расположена сверху, над драконом, — вмешался в разговор один из монахов.

— А ты бы хотел, чтобы дракон облил мочой мою летучую мышь? — по‑волчьи оскалившись, спросил Тибор.

Монахи отвели князя в сторону, а Тибор остался ждать. Он не слышал, о чем шел разговор, но достаточно ясно мог представить себе, о чем шла речь.

— Эти люди безгранично ему преданы, — наверное, шептал старший из монахов с характерной для греков хитростью. — Это может обернуться крупными неприятностями.

Владимир:

— Почему тебя это беспокоит? У меня в городе впятеро больше людей.

Грек:

— Но эти ратники испытаны в боях. Они настоящие воины.

Владимир:

— О чем ты говоришь? Разве пристало мне бояться его? Во мне течет кровь варягов, и я никого не боюсь!

Грек:

— Конечно же, нет! Но.., этот человек ставит себя слишком уж высоко, он забывает о своем истинном положении. Не следует ли нам дать ему какое‑нибудь задание и отправить вместе с ним часть его людей, оставив остальных для защиты города? Таким образом, в его отсутствие их преданность неизбежно обратится на тебя.

Еще больше сощурив глаза, Владимир Святославич одобрительно кивает:

— Я все понял. Думаю, что ты прав, лучше от него избавиться. Эти валахи очень хитрый народ. Слишком уж себе на уме… — И громко, обращаясь к воеводе, говорит:

— Тибор, сегодня вечером в своих палатах я буду чествовать тебя. Тебя и пятерых твоих лучших воинов. Тогда ты и расскажешь мне подробно о своих победах. Но учти, там будут присутствовать женщины, поэтому вымойся, приведи себя в порядок и оставь дома оружие.

Отвесив легкий поклон, Тибор попятился назад, спустился по ступенькам, присоединился к своему отряду и повел его прочь. Покидая площадь, воины по его команде вскинули вверх оружие и издали приветственный клич:

«Да здравствует князь Владимир!» И при свете осеннего утра они ушли в Киев — так назывался этот стоявший у края леса город.

* * *

Несмотря на потревожившее его непрошенное вмешательство, подземный обитатель склепа продолжал дремать. Вскоре наступит ночь, а Тибор был столь же чувствителен к ее приходу, как петух к восходу солнца, но пока что он спал и видел свои сны.

…Собираясь в тот вечер в княжеский дворец — просторные палаты с каменными очагами в каждом помещении, где жарко горят дрова, смоченные ароматическими веществами, — Тибор под богатый красный наряд, доставшийся ему от какого‑то знатного печенега, надел чистую, но простую рубаху. Он вымылся и надушился, кожа его блестела, а передние пряди волос были напомажены. Выглядел он весьма представительно. Воины его тоже были чистыми и аккуратно одетыми. Несмотря на то, что они относились к нему с явным почтением, Тибор обращался с ними запросто, Но при этом был вежлив с женщинами и внимателен к князю.

Возможно (во всяком случае, так впоследствии решил для себя Тибор), что князь испытывал сомнения и колебался: с одной стороны, валах проявил себя как храбрый воин, умелый военачальник. Он по праву достоин был титула боярина, ему следовало в награду подарить во владение земли. Любой человек будет драться с еще большей отвагой, если станет защищать свою собственность. Но в то же время в Тиборе была заключена какая‑то темная тайна, очень беспокоившая князя. А потому, вполне возможно, ему стоит прислушаться к совету греческого монаха.

— А теперь расскажи мне, Тибор‑валах, как дрался ты с печенегами, — обратился князь за пиршественным столом к воеводе.

Перед гостями стояли разнообразные блюда: греческие сосиски, завернутые в виноградные листья, мясные туши, зажаренные по рецептам викингов, гуляши, дымившиеся в огромных горшках. Меды и вина лились рекой. Сидевшие за столом с увлечением разделывали ножами огромные куски мяса, лежавшие перед ними. Все были Заняты едой, и лишь изредка перебрасывались между собой короткими фразами.

Тибор заговорил, практически не повышая голоса, но при этом его речь отчетливо слышна была всем. И постепенно за столом все стихло.

— Печенеги шли на нас небольшими отрядами, или племенами. У них нет единой мощной армии, племена не заключают союзов. У каждого из них свой вождь, и все вожди враждуют между собой. Земляные укрепления русских на границе лесов и степей стали для печенегов непреодолимым препятствием именно потому, что среди них не было единства. Если бы они наступали вместе, то смогли бы преодолеть зубчатые стены и перебраться через реку за один день, сметя все на своем пути. Но они лишь беспорядочно атаковали наши укрепления и вертелись вокруг них, удовлетворяясь тем, что удавалось награбить на скорую руку во время коротких бросков на восток или запад. Таким образом им удалось окружить Коломию на нашем западном фланге. Они переправились через Прут при свете дня, спрятались в лесу, а отдохнув там ночь, на рассвете атаковали. Таковы их методы, с помощью которых они постепенно захватывали наши земли.

Разобравшись в положении дел, я решил так: у нас есть укрепления, следовательно, их нужно использовать, наши воины должны укрыться за ними. Мы сказали себе:

«К югу от земляных валов, служащих границей, стоят печенеги, и наша задача состоит в том, чтобы не пропустить их дальше». Но получалось так, что печенеги, эти варвары, держат нас в осаде! Взобравшись на стены укреплений, я увидел, что враги без всякого опасения разбивают свой лагерь. Дым от их костров поднимался вверх и был отчетливо виден отовсюду. И происходило так потому, что мы не атаковали врагов на «их» территории.

Когда мы выступали из Киева, князь, ты сказал мне:

«Изгони печенегов и не позволь им пересечь границы Руси». Но я сказал себе: «Преследуй злодея и убей его!» Однажды я заметил лагерь, в котором расположились примерно две сотни печенегских воинов. С ними были женщины и даже дети! Лагерь был разбит за рекой, к западу от нас, в отдалении от остальных стоянок печенегов. Тогда я разделил две сотни своих людей на два отряда, один из которых на рассвете переправился вместе со мной через реку. Ориентиром нам служили огни печенежских костров. Часовые их в большинстве своем крепко спали, и поэтому мы быстро перерезали им глотки — так быстро, что они даже не успели понять, кто же убил их. Потом мы тихо, в полном молчании, окружили лагерь. Я заставил своих людей вываляться в грязи. Таким образом, любой, на ком не было грязи, был печенегом. Пробираясь в непроглядной тьме от палатки к палатке, мы уничтожили многих. Мы были похожи на порхающих в ночи летучих мышей. Кровь лилась рекой!

К тому моменту, когда лагерь проснулся, половины его обитателей уже не было в живых. Остальные погнались за нами. Мы увлекли их за собой в сторону границы Руси. С громкими воплями и боевыми кличами они преследовали нас до берега реки, где рассчитывали, видимо, перехватить и уничтожить наш отряд. Мы же уходили молча. Но у реки, на печенежском берегу ожидала в засаде вторая сотня моих людей. Они тоже вывалялись в грязи. Из засады отряд ударил не по своим молчаливым и перепачканным грязью собратьям, а по толпе окруженных со всех сторон орущих печенегов. Мы уничтожили их всех до единого. И отрубили им пальцы…

Он замолчал.

— Браво! — едва слышно промолвил Владимир.

— В другой раз, — продолжил рассказ Тибор, — мы отправились в осажденный Каменец. И снова я взял с собой лишь половину отряда. Печенеги, стоявшие вокруг города, увидели нас и бросились в погоню. Мы заманили их в узкое глубокое ущелье, а когда бывшая со мной половина отряда проскочила через него, вторая половина обрушила на печенегов лавину камней. Тогда я потерял много пальцев — они остались под камнями. Иначе я принес бы тебе еще целый мешок!

Теперь за столом царила полная тишина. Все были потрясены не столько самим рассказом о военных походах, сколько тоном, лишенным каких‑либо эмоций, которым Тибор поведал о каменном обвале. Набег печенегов на его родное селение, во время которого они разграбили деревеньку и вырезали ее обитателей, превратил Тибора в безжалостного и немилосердного убийцу.

— До меня, конечно, доходили какие‑то сведения, — прервал, наконец, молчание Владимир Святославич, — но все они были неясными и отрывочными. А над всем этим стоит поразмыслить. Так, говоришь, мои бояре отогнали печенегов? Таков недавний поворот событий? Наверное, они многому научились у тебя?

— Теперь они знают, что, прячась за высокими стенами, никогда не достигнешь успеха, — ответил Тибор. — Обратившись к ним, я сказал: «Лето подходит к концу. Далеко на юге печенеги растолстели и обленились от отсутствия работы. Им и в голову не приходит, что мы способны напасть на них. Они строят постоянные укрепления и зимние дома для себя. Как и хазары до них, они отложили в сторону меч и взялись за плуг. Если мы ударим по ним именно сейчас, они падут, как трава под острым серпом!» И тогда все бояре собрались вместе, переправились через реку и углубились далеко на юг — в степи. Мы убивали всех печенегов, попадавшихся на нашем пути.

Вот тогда‑то до меня и дошли слухи о грозящей нам еще большей опасности: на востоке поднялись в поход половцы! Они надвигаются с Великой степи и пустыни и направляются на запад. Скоро они будут возле нашего порога. Падение хазар открыло дорогу печенегам. А кто придет вслед за печенегами? Вот почему я подумал — осмелился подумать! — что, возможно, князь даст мне под начало армию и пошлет на восток, чтобы разбить врага, не позволив ему стать слишком сильным…

Долго, очень долго сидел князь Владимир, молча и внимательно разглядывая его из‑под полуприкрытых век, и наконец тихо сказал:

— За один год и один месяц ты прошел очень долгий путь, валах… — И уже громко обратился к гостям:

— Ешьте, пейте, беседуйте между собой! Окажите почести этому человеку! Мы многим обязаны ему! — Сам же он поднялся и сделал знак Тибору следовать за собой. Они вышли во двор, в холодный осенний воздух. Ароматный дым курился среди деревьев.

Отойдя немного в сторону от дворца, князь остановился.

— Тибор, нам следует обсудить твое предложение — я имею в виду вторжение на восток. Я сомневаюсь, что мы готовы к нему. Ты же знаешь, мы и прежде предпринимали такую попытку, — он печально покачал головой. — Сам великий князь пытался сделать это. Сначала он напал на хазар. Святослав разбил их, а Византия завершила начатое, разгромив их окончательно. А потом еще был поход в Болгарию и Македонию. Пока князь находился в этом походе, кочевники осадили Киев. Но был ли он вознагражден за свои ратные труды? Да.., о нем сложено множество сказаний. Кочевники утопили его в бурной реке, а из его черепа сделали кубок для вина. А все потому, что он слишком поторопился. Он успешно расправился с хазарами, но лишь для того, чтобы открыть дорогу печенегам. Так следует ли мне принимать поспешные решения?

Несколько минут валах молча стоял в темноте, потом спросил:

— Значит, ты пошлешь меня обратно в южную степь?

— Может быть, пошлю, а может быть, и нет. Я могу вообще избавить тебя от необходимости сражаться, наградить тебя землями, титулом боярина, подарить тебе людей, которые станут за всем присматривать. Вокруг много прекрасных земель.

Тибор покачал головой.

— В таком случае я предпочитаю возвратиться в Валахию. Я не крестьянин, Князь. Когда‑то я пытался им стать, но пришли печенеги, и я сделался воином. И с тех пор мои сны окрашены в красный цвет. Я мечтаю лишь о крови. О крови моих врагов и врагов этой земли.

— А о моих врагах ты забыл?

— Это относится и к ним. Только укажи их мне.

— Очень хорошо, — сказал Владимир. — Я укажу тебе одного из них. Знакомы ли тебе горы к западу отсюда, которые отделяют нас от венгров?

— Мои предки были унгарами, — ответил Тибор. — А что касается гор, то я родился у их подножия. Но не на западе, а на юге, на земле валахов за горными перевалами.

Князь кивнул:

— Что ж, тогда тебе хорошо знакомы горы и ты знаешь, какие опасности могут там подстерегать. Хорошо. Но по нашу сторону от этих гор, за Галичем, в той местности, которую мы зовем Хорватией в честь проживающего там племени, живет один боярин.., мой недруг. Я считаю, что он обязан мне, подчиняться, но когда я созвал всех своих вассалов, мелких князьков и бояр, он не явился. Когда я зову его в Киев, он не отвечает. Когда я желаю увидеться с ним, он меня игнорирует. Но если он не относит меня к числу своих друзей, значит он мой враг. Он — как пес, не желающий признавать своего хозяина. Дикий пес, место которому в горах. До сих пор у меня не было ни времени, ни возможности, ни силы, чтобы изгнать его, но…

— Что? — Тибор едва не задохнулся от удивления и его возглас прервал речь князя. — Прости меня, князь, но у тебя.., и вдруг не было достаточно силы?

Владимир Святославич покачал головой.

— Ты меня не понял, — сказал он. — Конечно же, сила у меня была, она была у Киева. Но она была разбросана повсюду, так что, можно считать, ее почти что не было. Не мог же я отозвать свою армию, чтобы выступить против одного непокорного вассала! И позволить печенегам вновь захватить мою землю! Или мне следовало сформировать войско из горожан и крестьян, никогда не державших в руках оружия? А если бы я и поступил таким образом, из этого все равно ничего бы не вышло. Целой армии не по силам изгнать Ференци из его замка, заставить его выйти оттуда против его воли. Даже армии не удалось бы разрушить замок — он очень хорошо укреплен. Его охраняют и защищают горные тропы, ущелья, снежные лавины. Имея в своем распоряжении горстку отчаянно жестоких, преданных людей, он способен отразить нападение любой армии — в этом я совершенно уверен. Да, если бы у меня в распоряжении было тысячи две личных воинов, я мог бы осадить замок и уморить его голодом, но какой ценой! Однако с другой стороны, то, что не под силу сделать целой армии, может с успехом совершить один отважный, умный и верный человек…

— Так ты хочешь, чтобы этого Ференци выманили из его замка и доставили сюда, в Киев?

— Слишком поздно для этого, Тибор. Он уже ясно показал степень своего «уважения» ко мне. Так как же я могу теперь относиться к нему? Нет, я хочу его смерти. И тогда ко мне перейдут его земли, его замок в горах, его рабы и челядь. А смерть его послужит примером другим, тем, кто еще только помышляет о возможном неповиновении мне.

— В таком случае в доказательство тебе нужна его голова, а не только пальцы! — В гортанном смешке Тибора не было и намека на шутку.

— Мне нужны его голова, его сердце и его знамя. И я хочу сжечь все это на праздничном костре здесь, в Киеве!

— Его знамя? Значит у него, у этого Ференци, есть свой символ? Могу я узнать, какова его эмблема?

— Непременно, — ответил князь и глаза его стали задумчивыми. Понизив голос и оглянувшись вокруг, чтобы увериться в том, что их никто не слышит, он сказал:

— Его знак — рогатая голова дьявола с раздвоенным языком, с которого капает кровь…

* * *

Кровь!

Капли крови, впитываемые черной землей.

Солнце уже коснулось горизонта, и его красный диск горел, как огромная капля крови. Вскоре земля поглотит ее. Подземное существо вздрогнуло. Сухая оболочка из кожи и костей медленно с треском расправилась, словно огромная губка, готовясь принять земную дань — кровь, сочившуюся сквозь слой опавших листьев и корней, сквозь черную слежавшуюся за многие века почву туда, где в своей тесной могиле лежал тысячелетний старец — Тибор.

Подсознательно Тибор чувствовал запах просочившейся крови, как ощущают что‑либо во сне, но при этом он знал, что это всего лишь сон. Все будет по‑другому, когда зайдет солнце и он действительно ощутит просочившуюся жидкость, но сейчас он просто не обратил на нее внимания и вновь во сне вернулся к прежним временам, к началу десятого века, когда он был обыкновенным человеком и отправился в Хорватию, чтобы совершить убийство…

Тибор и семеро последовавших за ним людей двигались под видом охотников. Их можно было принять за валахов, идущих по горным тропам Карпатского хребта, чтобы к началу зимы оказаться далеко в северных лесах. В действительности они выехали из Киева, добрались до Коломии и направились в горы. Однако в подтверждение выдуманной истории они несли с собой полное охотничье снаряжение. Через три недели почти безостановочной езды они достигли небольшого поселения, расположившегося у подножия скалистых гор («деревня» состояла из нескольких каменных домов, вырубленных прямо в склоне горы, полудюжины убогих лачуг и кучки цыганских палаток, сделанных, из вывернутых мехом внутрь шкур), и носящего название Муфо Альде Ференц Яборов, сокращенно называемого просто Ференц, что на языке его обитателей звучало как «Ференги». В переводе название означало «Жилище старика» или «старого Ференги», а цыгане говорили о нем с благоговейным страхом и всегда понижали при этом голос.

Население деревни состояло примерно из сотни мужчин, около тридцати женщин и такого же числа детей. Половину мужчин составляли проходившие мимо охотники, временные поселенцы, которых печенеги лишили крыши над головой во время своих набегов и которые теперь двигались дальше на север в поисках места для постройки нового дома. Из последней группы многие вели за собой свои семьи. Остальные обитатели Ференги были либо крестьянами, либо зимующими здесь цыганами. С незапамятных времен они неизменно приходили сюда, потому что здешний боярин — «старый дьявол» — относился к ним хорошо и никому не отказывал в приюте. Говорили даже, что в особенно трудные времена он даже снабжал случайных арендаторов‑кочевников пищей из своих кладовых и вином из своих подвалов.

Когда Тибор попросил еды и питья для себя и спутников, ему указали на деревянный дом, стоявший в окружении сосен. Это был своего рода постоялый двор, под крышей которого располагались маленькие комнатушки, добраться до которых можно было только по веревочным лестницам. Если постоялец ложился спать, он втаскивал лестницу наверх. Внизу стояли деревянные столы и скамейки, а в одном из углов просторного помещения находился своеобразный бар, уставленный небольшими бочонками сливового бренди и ведерками со сладким элем. Одна из стен наполовину была построена из камня, и возле нее в огромном очаге пылал огонь, над которым висел металлический котел с гуляшом. В воздухе витал сильный запах острого перца. На вбитых возле очага в стену гвоздях висели связки лука, похожие на огромные корявые сосиски. На столах лежали караваи черного хлеба, испеченного здесь же, на каменной печке сбоку от очага.

Всем заправляли хозяин, его жена и их весьма неряшливо выглядевший сын. Это была цыганская семья. Тибор догадался, кто именно решил осесть здесь. Он подумал о том, что они могли бы выбрать место и получше. Ему было неуютно и холодно в тени под сенью скалистых гор, присутствие которых ощущалось даже в помещении. Тут было слишком темно и мрачно, и его охватывали дурные предчувствия.

Валах запретил своим людям разговаривать с кем бы то ни было. Однако сам он, после того как, сложив в сторонке свое снаряжение, они наелись и напились, распил с хозяином кувшин бренди.

— Кто вы такие? — спросил его суровый, грубой внешности старик.

— Вы спрашиваете, кем я был и откуда пришел? — сказал в ответ Тибор. — Об этом рассказать гораздо легче, чем объяснить, кто я такой.

— Тогда расскажите, если у вас есть такое желание. Тибор улыбнулся и отхлебнул бренди.

— Мальчиком я жил в Карпатах. Мой отец был унгаром. Он пришел к границам южных степей, чтобы заняться там земледелием. С ним пришли его братья и другие родственники со своими семьями. Короче говоря, потом пришли печенеги, разорили все вокруг и уничтожили наше селение. С тех пор я много путешествовал, воевал с варварами за деньги и ту добычу, которая мне доставалась, когда я обшаривал мертвые тела. Выполнял любую работу там, где в ней была нужда. А теперь буду охотником. Я видел и горы, и степи, и леса. Работать на земле слишком тяжело, а убийство ожесточает человека. Но в больших и маленьких городах за мех можно получить хорошие деньги. Могу поклясться, что вы и сами немало постранствовали.

— Да побывал кое‑где, — кивнул, пожав плечами, собеседник. Кожа его была смуглой, словно закопченной, сморщенной, как скорлупа грецкого ореха — непогоды оставили на ней свой след. Он был далеко не молод, худой, как голодный волк, но при этом волосы его отливали чернотой, глаза не потеряли своего блеска и все зубы оставались на месте. Однако же передвигался он очень медленно и осторожно, а руки его были сильно искривлены.

— Я и сейчас продолжал бы странствовать, если бы не заболели мои кости. У нас была двухколесная, обитая кожей тележка, которую мы разбирали и тащили на себе, если дорога была слишком уж неровной. На этой тележке мы перевозили свой дом и все добро: большую палатку, котлы и горшки для приготовления пищи, различные инструменты. Мы были — и сейчас остались — зганами, цыганами, а теперь вот стали зганами Ференги, после того как я построил здесь этот дом. — Задрав голову, он посмотрел широко раскрытыми глазами наверх, в сторону одной из стен дома, и во взгляде его ясно читались одновременно и уважение и страх. В той стене не было окон, но валах понял, что старик обратил свой взор к вершинам гор.

— Зганы Ференги? — переспросил Тибор. — Значит ли это, что вы служите боярину Ференци, который живет в своем замке?

Старый цыган оторвал взгляд от невидимых отсюда горных вершин, слегка откинулся назад и подозрительно посмотрел на гостя. Тибор быстро подлил ему бренди.

Однако хозяин продолжал хранить молчание, и валах, пожав плечами, сказал:

— Впрочем, неважно, просто я слышал о нем много хорошего, — солгал он. — Мой отец когда‑то знал его…

— Да что вы? — глаза старика широко раскрылись. Тибор кивнул.

— Однажды в лютую зиму Ференци приютил его в своем замке. И отец просил меня, если я когда‑нибудь окажусь в этих местах, подняться в замок, напомнить боярину о том времени и поблагодарить его от имени моего отца.

Старик долго не отрывал взгляда от Тибора.

— Так, значит, вы слышали много хорошего о нашем господине? От вашего отца? Так? И вы родились у подножия гор?..

— А что в этом странного? — приподняв черную бровь, спросил Тибор.

Старик оглядел его с ног до головы.

— Вы большой человек, — неохотно признал он, — и, я уверен, очень сильный. И выглядите к тому же очень свирепо. Валахи, чьи отцы были унгарами? Что ж, возможно, все так и есть, возможно, все так и есть…

— Возможно все так есть? Что вы хотите этим сказать?

— Говорят, — придвигаясь ближе, прошептал цыган, — что сыновья Ференци всегда приходят к нему, чтобы пожить под его крышей. В конце концов они приходят сюда и ищут его — ищут своего настоящего отца! Вы хотите подняться к нему?

В глазах Тибора промелькнула неуверенность. Он пожал плечами:

— Я пошел бы, если бы знал дорогу. Но скалы и горные тропы таят в себе столько опасностей.

— Я знаю дорогу.

— Вы были там? — Тибор изо всех сил старался скрыть возбуждение. Старик кивнул.

— Да, я могу проводить вас. Но лучше вам пойти одному. Ференци не любит, когда у него много посетителей. Тибор ненадолго задумался.

— Мне хотелось бы взять с собой двух моих спутников. На случай, если дорога будет слишком трудной.

— Ну, если эти ребята сумеют вам помочь, вы, конечно, можете взять их с собой! Только двоих?

— Да, чтобы помогать в особо сложных местах. Хозяин сморщил губы.

— Это будет вам кое‑чего стоить. Вы понимаете, я потрачу время и…

— Я понял, это вполне естественно, — остановил его Тибор.

Цыган почесал за ухом.

— А что вам известно о старом Ференги? Что именно вы о нем слышали?

Тибор увидел возможность самому узнать что‑нибудь. Выуживать сведения из людей такого сорта все равно что драть зубы у медведя!

— Я слышал, что у него там многочисленный отряд, охраняющий его, и что замок его совершенно неприступен. Поэтому он никому не служит и не подчиняется и не платит налогов, потому что их некому требовать с него.

— Ха‑ха‑ха… — громко расхохотался старый цыган, подливая себе еще бренди. — Отряд? Вассалы? Рабы? Да у него никого нет! Возможно, одна или две женщины, но ни одного мужчины. Дорогу к нему охраняют только волки. А что касается замка, он вплотную примыкает к скале и имеет только один вход и выход. Для всех. Если, конечно, кто‑нибудь не высунется слишком далеко из окна…

— Но тут он вдруг остановился, и в глазах его вновь зажегся огонек недоверия.

— Это ваш отец сказал вам, что у Ференги много людей?

Естественно, отец Тибора ничего ему не говорил. Ничего не сказал по этому поводу и князь. То малое, что было ему известно, он услышал от одного из придворных князя. Это была не более чем суеверная чепуха. Человек этот был глуп, не слишком‑то почитал своего князя, и сам, в свою очередь, не пользовался уважением. Тибора не интересовали истории о призраках. Он убил немало людей за свою жизнь, и ни один призрак ни разу не побеспокоил его.

Он решил воспользоваться случаем. Он и так уже узнал немало интересного.

— Мой отец говорил лишь, что подъем был очень крутым, трудным и что когда они наконец добрались до замка, то увидели, что внутри его и вокруг расположились лагерем множество людей.

Внимательно вглядываясь в его лицо, старик кивнул.

— Да, так могло быть, так могло быть. У него часто зимовали зганы. — Он наконец принял решение. — Очень хорошо. Я провожу вас наверх — если он, конечно, захочет вас принять.

Он рассмеялся при виде удивления, отразившегося на лице Тибора, и они вместе вышли на улицу. По пути цыган снял с гвоздя огромную бронзовую сковороду.

Висевший неподвижно в небе диск бледного солнца готов был вот‑вот скрыться за вершинами скал. Из‑за близости гор сумерки наступали здесь рано. Птицы уже пели свои вечерние песни.

— Самое время, — кивнул головой старик. — Надо надеяться, что нас сейчас видят.

Он указал рукой высоко вверх, на неясно видневшиеся вдали горы, где на сером фоне самых дальних вершин чернел горный хребет.

— Видите, вон там, в самом темном месте? Тибор кивнул.

— Это и есть замок. А теперь смотрите. — Он потер дно сковороды о рукав и повернул его к солнцу. Поймав его отражение, он направил лучи в сторону гор, и золотая полоска устремилась вверх по скалам. Солнечный зайчик прыгал с камня на камень, перебираясь с мшистой земли на стволы стоявших группами пихт, и с деревьев обратно на каменные обломки, поднимаясь все выше и выше, постепенно слабея. И вдруг Тибор увидел, что им отвечают. В тот момент, когда сковорода, наконец, замерла в сморщенных руках цыгана, темный участок, на который он до этого указал Тибору, казалось, вспыхнул ярким золотым светом! Взрыв света был столь неожиданным и слепящим, что валах непроизвольно закрыл руками глаза и теперь смотрел в ту сторону сквозь пальцы.

— Это он? — полушепотом спросил Тибор. — Это отвечает сам боярин?

— Старый Ференги? — цыган расхохотался. Он осторожно поправил положение сковороды, продолжая держать ее дном кверху. С вершины гладкой скалы по‑прежнему спускался золотой луч. — Нет, это не он. Он не любит солнце. И поэтому, наверное, не дружит с зеркалами. — Продолжая смеяться, он объяснил:

— Это одно из прекрасно отполированных зеркал, укрепленных на скале — в том месте, где к ней примыкает задняя стена замка. А теперь, если наш сигнал увидели, кто‑нибудь накроет зеркало, которое всего лишь отражает наш луч. Свет погаснет. Не постепенно, как это бывает, когда заходит солнце, но сразу — вот так!

Как будто кто‑то задул свечу — свет мгновенно погас, и Тибору на миг показалось, что он очутился в абсолютной темноте. Он даже покачнулся, но быстро пришел в себя.

— Значит, вам удалось связаться с ними? — спросил он. — Теперь боярин знает, что вы хотите кого‑то привести к нему, но откуда ему известно кого именно?

— Он это узнает, — ответил цыган. Схватив Тибора за руку, он вдруг помутневшими глазами уставился наверх, так сильно закачавшись, что Тибору пришлось его поддержать.

— Ну вот, теперь ему все известно, — прошептал цыган, и взор его вновь стал ясным.

— Что? — Тибор пришел в полнейшее замешательство, у него возникло предчувствие беды. Зганы были поистине таинственным народом и обладали неведомыми другим силами. — Что вы хотите этим сказать?..

— А теперь он ответит — «да» или «нет», — оборвал его цыган. Не успел он произнести эти слова, как в расположенном наверху замке мелькнул лишь один‑единственный лучик света, который тут же погас.

— Он ответил «да» — он согласен принять вас, — со вздохом сказал старый цыган.

— Когда? — Тибор уже смирился со странностью происходящего и лишь постарался не показать голосом волнения.

— Сейчас. Мы отправляемся немедленно. В горах ночью очень опасно, но он так пожелал, и у нас нет другого выхода. Вы не передумали?

— Теперь, когда он пригласил меня, я не имею права его разочаровать, — ответил Тибор.

— Прекрасно! Но оденься потеплее, валах. Наверху очень холодно. — Старик бросил на него пронзительный взгляд. — Да.., там царит смертельный холод…

* * *

В спутники себе Тибор выбрал двух рослых и сильных валахов. Большинство его людей были родом из тех же мест, что и он, но Тибор во время похода на печенегов особенно отметил этих двоих. Они сражались все время рядом с ним, и он имел случай убедиться в том, что они отважные и умелые воины. В борьбе против Ференци ему нужны настоящие мужчины. Вполне возможно, что они ему понадобятся. Арвос, старый цыган, сказал, что у боярина нет вассалов. Но кто же тогда отвечал на сигналы зеркала? Нет, Тибор не мог себе представить, чтобы богатый человек жил совершенно один, имея под рукой всего лишь одну или двух женщин, и сам о себе заботился. Старик Арвос лгал.

В случае если там, в горах, они встретят лишь горстку людей во главе с их господином… Но какой сейчас смысл гадать? Тибор решил, что следует немного потерпеть и потом уже посмотреть, каково будет положение вещей. И все же, если там будет слишком много людей, он просто скажет, что пришел в качестве посланника князя Владимира, чтобы пригласить боярина в Киев. Якобы в связи с войной против печенегов. В любом случае пути назад уже нет: он должен подняться в горы и убить живущего наверху человека. Остальное зависит от обстоятельств.

Да.., в те времена Тибор был еще очень наивным. Ему и в голову не приходило, что Владимир послал его на верную смерть и что никто не ожидает его возвращения в Киев.

А тем временем они поднимались в горы. Поначалу идти было легко, несмотря на то, что тропинок видно не было. Дорога (дороги как таковой не было вовсе, они всего лишь следовали за цыганом, который один знал, куда следует идти) шла по седловине, к подножию неприступной скалы, затем вверх по склону, усыпанному скользкими камнями, до широкой расщелины в скале, которая вывела их к некоему подобию плато у подножия ряда еще более крутых и неприступных вершин. Их окружал дикий лес, состоявший из гигантских старых деревьев. Но теперь Тибор увидел некое подобие дороги. Как будто чья‑то огромная рука прорубила в лесу ровную, прямую просеку. Несомненно, отсюда жители деревни по большей части добывали строительный материал для своих домов, а некоторые деревья были подняты вверх, в горы, и использованы для постройки замка. По‑видимому, это случилось сотни лет назад, но с тех пор на месте просеки не выросло ни одного дерева. Или, возможно, если они все же вырастали, кто‑то вырывал их с, корнем, не позволяя загородить путь.

Как бы то ни было, подниматься вверх по просеке не составляло труда, а когда сумерки сменились ночной темнотой, на небе появилась луна и осветила путь ярким серебристым светом.

Чтобы сберечь дыхание, трое путников и их провожатый почти не разговаривали между собой. Это позволило Тибору мысленно вернуться к тем немногим сведениям о боярине Ференци, которые он получил от пустого и тщеславного человека из княжеской свиты.

— Греки боятся его еще больше, чем Владимир, — рассказывал этот болтун. — У себя в Греции они давно уже отыскали и уничтожили всех ему подобных. Они называют таких, как этот Ференци «вриколаксами», что означает то же, что у болгар «обуры» или «муфуры» — иначе «вампиры»!

— Я слыхал о вампирах, — отвечал Тибор. — На моей родине их называют также, и о них сложено много легенд.

Деревенские предрассудки. И вот что еще хочу вам сказать: те, кого я убил, гниют в своих могилах, если у них вообще есть могилы. И они вовсе не распухают там. А если и раздуваются, то только лишь от гнилостных газов, но никак не от крови живых людей!

— И все же, говорят, что Ференци является именно таким существом, — настаивал собеседник Тибора. — Я слышал разговоры греческих монахов: они говорили, что на земле Христовой таким, как он, не может быть места. У себя в Греции они втыкают им в сердце деревянные колья и отрубают головы. А лучше всего, считают они, разорвать их на куски и сжечь все до последнего. Они верят, что даже из самого маленького кусочка, оставшегося от вампира, если он попадет в тело какого‑нибудь неосторожного человека, может снова вырасти вампир. Это существо похоже на огромную пиявку, только присасывается оно изнутри. Вот почему говорят, что у вампира два сердца и две души и что его можно уничтожить, лишь уничтожив обе его половины.

Тибор улыбнулся, но улыбка получилась печальной, даже мрачной. Он поблагодарил своего собеседника и добавил:

— Что ж, этот колдун, чародей или как там его еще достаточно долго пожил. Князь Владимир хочет смерти этого Ференци и поручил мне убить его.

— Достаточно долго пожил! — воздев руки к небу воскликнул этот человек. — Вы даже не представляете себе, насколько вы правы! Вы знаете, сколько люди себя помнят, в этих горах всегда жил какой‑нибудь Ференци. А предания утверждают, что все это один и тот же Ференци! А теперь скажи мне, валах, что это за человек, для которого годы проходят, как часы?

Тогда Тибор посмеялся над его словами, но теперь, обдумав их и сопоставив известные ему факты, подумал, что, может быть, тот был прав.

Например, «Муфо» в названии деревни звучало очень похоже на «муфура», или вампира. «Деревня Старого Ференци — Вампира»? А что о нем говорил зган Арвос?

«Он не любит солнце. И именно поэтому не дружит с зеркалами». А разве вампиры не ночные существа? Разве они не боятся зеркал, потому что не отражаются в них? Или, может быть, отражение слишком похоже на реальность? И тут валах в душе посмеялся над своим разыгравшимся воображением. Видимо, на него подействовала обстановка древних мест — эти вековые леса и вечные горы…

Наконец они вышли из‑под сени деревьев и оказались на гребне холмов с круглыми вершинами, покрытыми таким тонким слоем плодородной почвы, что здесь росли одни лишайники. За холмами в небольшом углублении лежала долина, беспорядочно усеянная острыми обломками скал и камнями, простиравшаяся до расположенных примерно в полумиле скал и скрывавшаяся в их чернильно‑черной тени. К северу эта темная граница высоко вздымала похожие на рога вершины. Именно на эти рога, отчетливо видные при лунном свете, и указывал сейчас скрюченным пальцем Арвос.

— Вон там! — усмехнувшись, как будто в этом действительно было что‑то смешное, сказал он. — Вон там стоит дом старого Ференги.

Посмотрев в ту сторону, Тибор вдруг различил вдалеке, под рогами, светящиеся, словно глаза, окна. Похоже было, будто там, в высоте, затаилась огромная, ужасная летучая мышь или спрятался огромный волк, король всех волков.

— Такое впечатление, что сами скалы смотрят на нас! — проворчал один из спутников Тибора — валах, обладавший коротким мощным торсом и толстыми ногами.

— И не только эти глаза наблюдают за нами, — прошептал второй, — худой сутулый человек, вечно державший голову наклоненной вперед, как будто готовый атаковать.

— О чем это вы говорите? — мгновенно встрепенулся Тибор, внимательно оглядываясь в темноту. И тут он увидел, что у края леса в кромешной тьме мрачно светятся треугольные глаза, похожие на висящие в воздухе золотые капли. Эти пять пар глаз могли принадлежать только волкам.

— Эй! — громко крикнул Тибор, выступая вперед и вытаскивая из ножен меч. — Убирайтесь прочь, лесные собаки! У нас ничего нет для вас!

Глаза парами мигнули, отодвинулись дальше. Четыре тощих серых силуэта бросились прочь, плавно стелясь по земле в лунном свете. Но пятая пара глаз осталась на месте, поднялась выше и стала решительно приближаться.

Из темноты возник человек одного роста с Тибором, если не выше.

Цыган Арвос застыл на месте и зашатался — казалось, он вот‑вот потеряет сознание. В свете луны лицо его было мертвенно бледным, даже отливало серебром. Незнакомец сделал еще шаг вперед и, протянув руку, крепко схватил цыгана за плечи, пристально посмотрел ему прямо в глаза. Постепенно старик выпрямился, твердо стал на ноги и перестал дрожать.

Как прирожденный воин, Тибор быстро занял боевую позицию и встал на расстоянии удара от неизвестного человека, по‑прежнему сжимая в руках меч. Но тут он увидел, что незнакомец один. Изумленные происходящим и поначалу даже испуганные спутники Тибора тоже готовы были схватиться за оружие, но он запретил им делать это и сам убрал в ножны меч. С его стороны это было не более чем демонстрацией своего нежелания повиноваться, жестом, свидетельствующим о силе и в какой‑то мере выражением презрения. И, конечно же, бесстрашия.

— Кто вы? — спросил он. — Вы появились из ночи, словно волк.

Человек обладал стройной фигурой, можно даже сказать, хрупким телосложением. Одет он был во все черное и закутан в плащ, спускавшийся ниже колен. Вполне возможно, что под плащом у него имелось оружие, но он держал руки на виду, спокойно положив их на бедра. Он уже не обращал никакого внимания на згана и смотрел лишь на трех валахов. Скользнув взглядом по двум спутникам Тибора, он долго и пристально вглядывался в него самого и лишь потом ответил:

— Я из дома Ференци. Мой господин послал меня сюда, чтобы посмотреть, что за люди пожаловали к нему сегодня в гости.

Он слабо улыбнулся. Как ни странно, его голос, как, впрочем, и глаза, в которых отражался лунный свет, успокаивающе подействовали на Тибора. Тем не менее ему захотелось, чтобы сейчас было чуть посветлее. Что‑то в облике незнакомца настораживало и отталкивало его. Ему казалось, что голова у того имеет необычную, уродливую форму, но тем не менее, к своему удивлению, не вызывает отвращения, а, наоборот, странным образом привлекает, притягивает к себе, как яркий свет в ночи привлекает мотылька. Да, именно так: он одновременно испытывал и непреодолимый интерес и неприязнь.

Едва только до сознания Тибора дошло, что он попал под влияние каких‑то злых чар, он заставил себя выпрямиться и заговорить;

— Скажите своему хозяину, что я валах. И что я пришел к нему, чтобы побеседовать об очень важных вещах, о предъявляемых к нему требованиях и его обязательствах.

Человек в плаще подошел ближе, и лунный свет озарил его лицо. Это безусловно была голова человека, но все же она обладала несомненно волчьими чертами — у нее были странной формы длинные челюсти и уши.

— Мой господин предполагал нечто в этом роде, — сказал он, и в голосе его появились жесткие нотки. — Но это неважно, чему быть — того не миновать, а вы всего лишь посланец. Тем не менее, прежде чем вы пойдете дальше, до того как пересечете границы владений моего господина, возле которых сейчас находитесь, мой господин хочет быть уверен в том, что вы делаете это по доброй воле.

Тибор уже успел окончательно прийти в себя.

— Никто не тащил меня сюда силой, — фыркнул он.

— Но вас послали?..

— Сильного человека можно «послать» лишь туда, куда он сам захочет пойти, — ответил валах.

— А ваши люди?

— Мы следуем за Тибором, — сказал сутулый. — Куда он — туда и мы охотно пойдем!

— Даже если нам придется встретиться с тем, кто посылает на переговоры волков, — добавил его похожий на обезьяну спутник.

— Волков? — незнакомец нахмурился и шутливо‑вопросительно склонил голову набок. Оглянувшись внимательно вокруг, он весело рассмеялся:

— Вы имеете в виду собак моего господина?

— Собак? — Тибор был абсолютно уверен в том, что видел именно волков. Но теперь и ему показались забавными прежние предположения.

— Да, собак. Они выбежали прогуляться вместе со мной — ночь такая чудесная. Но они не привыкли к чужим. Видите, они вернулись домой.

Тибор кивнул и в конце концов задал интересующий его вопрос:

— Значит, вы пришли сюда, чтобы встретить нас на полпути? Чтобы побеседовать с нами и указать дорогу?

— Нет, это не моя задача, — ответил, покачав головой, незнакомец. — С этим прекрасно может справиться Арвос. Я пришел лишь затем, чтобы приветствовать вас и сосчитать, а также затем, чтобы убедиться в том, что вы явились сюда добровольно, то есть по своей воле и собственному желанию.

— Еще раз повторяю, — прорычал Тибор. — Никто не может меня заставить!

— Знаете ли, принуждение принуждению рознь, — пожал плечами собеседник. — Но теперь я вижу, что вы вполне независимые люди.

— Вы сказали, что должны сосчитать нас. Зачем? Брови человека в плаще сошлись домиком.

— Лишь затем, чтобы удобно разместить вас, — ответил он. — Что еще вас интересует? — И прежде, чем Тибор успел ответить, добавил:

— А теперь я должен отправиться вперед, чтобы приготовить все к вашему прибытию.

— Мне бы очень не хотелось стеснять вашего хозяина, — быстро сказал Тибор. — Мы и так явились незваными гостями. Будет хуже, если кому‑то придется поступиться ради нас своим по праву принадлежащим местом.

— О, в замке вполне достаточно свободных комнат, — ответил незнакомец. — И ваше появление не столь уж неожиданно. А что касается того, что кто‑то будет вынужден уступить вам место… Видите ли, в распоряжении моего господина целый замок, но в нем сейчас меньше людей, чем здесь вас. — Казалось, он сумел прочитать тайные мысли Тибора.

Незнакомец обратился теперь к старому згану:

— Имей в виду, что тропинка, идущая вдоль скалы, разрушена и дорога полна риска. Опасайся обвалов! — и снова обернувшись к Тибору, добавил:

— увидимся позже.

Он повернулся и пошел обратно в ту сторону, куда убежали «собаки» его господина, — через неширокую, беспорядочно усеянную каменными обломками равнину.

Едва он скрылся в темноте, Тибор схватил за горло цыгана и зашипел прямо ему в лицо:

— Никаких вассалов? Никаких слуг, говоришь? Нет, ты не просто обманщик, ты самый большой лгун, какого я когда‑либо встречал! Да Ференци может скрывать здесь целое войско!

Арвос попытался вырваться, но валах мертвой хваткой держал его за горло.

— Всего.., всего лишь один или двое слуг, — выдавил он из себя. — Откуда.., откуда же мне было знать? Я не был здесь много лет…

Тибор отпустил его и отшвырнул от себя.

— Слушай, старик, — предостерегающе сказал он. — Если ты хочешь дожить до утра, ты должен очень осторожно провести нас по этой опасной тропе вдоль скалы.

Они пересекли каменистую впадину, дошли до скалы и начали подниматься по вырубленной в ней узкой тропинке…

* * *

Глава 3 ↑

При лунном свете тропа, шедшая вдоль черной скалы, напоминала серебристую змею. Она была настолько узкой, что по ней с трудом могла проехать небольшая повозка, а местами она так осыпалась, что едва позволяла пройти человеку. В одном из таких узких мест дувший со стороны леса легкий ветерок вдруг усилился и угрожающе зашумел. Оказавшаяся в его власти горстка испуганных людей, казалось, понимала, что этот таинственный ветер служит предвестником их судьбы.

— Сколько еще нам идти по этой проклятой тропе? — ворчливо обратился Тибор к цыгану, после того как они преодолели около полумили крутого подъема, что заняло довольно много времени.

— Еще столько же, — немедленно отозвался Арвос, — но дальше подъем станет круче. Когда‑то, говорят, сюда добирались даже в кибитках, но это было лет сто или больше тому назад, и с тех пор за тропой, наверное, никто не следил.

— Ну уж, — фыркнул обезьяноподобный спутник Тибора. — В кибитках! Да сюда я и козлов бы не повел!

При этих словах второй спутник, высокий и сутулый, вдруг вздрогнул и прижался к скале.

— Не знаю, как там насчет козлов, — хрипло прошептал он, — но, по‑моему, мы оказались в компании совсем другого сорта. Если я не ошибаюсь, это «собаки» Ференци.

Тибор посмотрел вперед, туда, где тропинка закруглялась, повторяя изгиб скалы. На фоне усыпанного звездами неба четко выделялись силуэты волков с поднятыми холками и задранными кверху мордами, уши их настороженно стояли, а горящие глаза ярко мерцали во тьме. Но их было всего два. Задохнувшись от неожиданности, Тибор резко обернулся назад и там в непроглядной тьме увидел еще двух, точнее, их треугольные глаза, отражавшие свет ночного светила.

— Арвос! — взревел он, собрав в кулак свою силу воли и хватаясь за старого цыгана. — Арвос!!!

Неожиданно раздавшийся грохот можно было бы принять за раскат грома, но небо было чистым, и по нему неслись лишь легкие облачка. К тому же от грома не дрожит земля под ногами.

Сутулый спутник Тибора шел позади всех и в этот момент оказался как раз в том месте, где тропа сужалась и представляла собой лишь небольшой выступ в скале. Чтобы оказаться в безопасности, ему оставалось сделать всего один шаг.

— Обвал! — хрипло крикнул он и рванулся вперед.

Но едва он пошевелился, сверху обрушилась лавина камней, буквально смела его с тропы и увлекла вниз. Все произошло мгновенно. Какой‑то миг назад он стоял с протянутыми вперед руками и белым, как мел, лицом — и вот его уже нет. Он не успел даже вскрикнуть. Под ударами камней он, скорее всего, тут же потерял сознание или умер еще во время падения.

Едва упал последний камень, осела пыль и все стихло, Тибор подошел к краю тропы и посмотрел вниз. Он ничего не увидел, кроме черноты и отблесков лунного света на далеких скалах. Ни впереди, ни сзади не было и следа волков.

Прижавшись к скале, Тибор посмотрел на дрожащего от страха старого цыгана.

— Обвал!!! Это обвал! — оправдывался тот, увидев выражение лица валаха. — Вы не можете винить меня в том, что обрушились камни! Если бы он, вместо того чтобы кричать, прыгнул вперед…

Тибор кивнул.

— Да, — ответил он, и взгляд его был черен, как ночь, — я не могу винить вас в том, что произошел обвал. Но начиная с этой минуты ни о каких обвинениях речь вообще не пойдет. Если в дальнейшем хоть что‑либо еще случится, неважно что и по какой причине, я немедленно сброшу вас со скалы. Вот так, уж если мне суждено умереть, я позабочусь о том, чтобы сначала умерли вы. Слушай, старик, давай расставим все точки над «i». Я не доверяю Ференци ни на грош, я не доверяю его «собакам», но меньше всего я верю тебе. Больше я предупреждать не буду. — Он указал пальцем вперед. — А теперь, зган Арвос, иди, указывай нам путь! Да побыстрее!

Тибор не был уверен в том, что его предупреждение возымеет действие. Даже если ему удастся запугать старого цыгана, он, конечно же, не сможет повлиять на его хозяина. Но валах был не из тех, кто угрожает впустую. Зган Арвос, без сомнения, служил Ференци, а потому, если на оставшейся части пути что‑либо произойдет (Тибор не сомневался в том, что обвал отнюдь не случайность), уж он позаботится о том, чтобы первой жертвой стал Арвос. А беда приближалась. Она ждала их в глубоком ущелье, в том месте, где скала была разделена надвое длинной расщелиной, в конце которой стоял замок Ференци.

Приблизившись, Тибор, его спутник‑валах и предатель Арвос увидели следы землетрясения, произошедшего много веков назад, — горы разошлись и между ними образовались огромные трещины. Одной из них было это ущелье, с той только разницей, что оно шло не насквозь. В дальнем его конце был тупик — там, примерно в полумиле от того места, где они стояли, вздымалась кверху скала с двумя вершинами, напоминавшими волчьи уши или, быть может, уши летучей мыши. Вот там‑то, в самом узком месте разлома, где он сходил почти что на нет, стоял замок Ференци. По бокам он вплотную примыкал к стенам ущелья, а мощную кладку его фасада украшала арка. Два окна замка по‑прежнему светились словно волчьи глаза, над ними торчали два уха — вершины скалы, а ниже раскрытой пастью зияла арка.

— Неудивительно, что хозяин разводит волков, — сказал Тибору коротконогий спутник. И своими словами он будто накликал беду, вызвал злых духов.

Они появились на каменистой дороге, ведущей к замку. И было их не четверо и не пятеро. Перед путниками возникла стена серых шкур и горящих желтых глаз. Они приближались галопом, и, похоже, все стремились к одной цели.

— Стая! — воскликнул спутник Тибора.

— Их слишком много, нам не справиться! — крикнул в ответ Тибор. И тут он краем глаза увидел, что Арвос вышел вперед — навстречу бегущим волкам.

Вытянув ногу, он подставил подножку старому цыгану.

— Хватай его! — вытаскивая меч, рявкнул Тибор коротышке.

Валах с такой легкостью поднял над землей Арвоса, как будто тот был сухой веткой, и крепко держал его над черной пропастью. Арвос взвыл от ужаса, а волки резко остановились в нескольких шагах от них. Вожаки, подняв к небу острые морды, тоскливо завыли. Казалось, они ждут команды. Но от кого?

Арвос замолчал и, повернув голову, пристально уставился на замок, судорожно глотая. Горло его странно задергалось.

Державший цыгана валах перевел взгляд с волков на Тибора.

— Что делать? Сбросить его? Тибор покачал головой.

— Только если волки нападут на нас, — ответил он.

— Вы думаете, ими управляет Ференци? Но.., разве это возможно?

— Кажется, наша будущая жертва обладает немалой властью. Посмотри на лицо цыгана.

Взгляд Арвоса был неподвижен. Тибор уже наблюдал нечто подобное, когда цыган подавал из деревни знак с помощью сковороды. И теперь глаза старика словно заволокло белой пленкой.

Почти не шевеля губами, Арвос вдруг произнес:

— Господин? — звук его голоса, поначалу едва различимый в шуме ветра, становился все громче:

— Господин? Но, мой господин! Я всегда был вашим преданным… — он неожиданно замолчал, как будто его прервали, и мутные глаза его буквально вылезли из орбит. — Нет, господин мой, нет!

Голос сорвался на визг, он изо всех сил вцепился в мощную руку, которая одна теперь удерживала его, связывала с землей. Потом взгляд цыгана вновь прояснился, и старик повернулся в сторону замка и стоявшей наготове стаи волков.

Тибор почти физически ощущал мощные импульсы, исходившие из‑за стен твердыни, неприятие, обрекавшее этана на смерть. Ференци вынес старику приговор и, не откладывая, привел его в исполнение.

Пара волков, стоявших впереди, двинулась вперед — мускулы огромных сильных зверей напряглись до‑предела.

— Бросай его! — безжалостно приказал Тибор. — Пусть он умрет! А ты попробуй отстоять собственную жизнь. Тропа здесь узкая, и вместе мы можем попробовать отбиться от них!

Его спутник попытался стряхнуть старика в пропасть, но безуспешно. Цыган словно шипами вонзился в его руку и судорожно дергался, стараясь встать обратно на тропу, дотянуться до нее ногами. Но было уже слишком поздно для обоих. Ничуть не заботясь о собственной жизни, два огромных серых волка, как по команде, бросились вперед. Но не на Тибора — на него они не обратили никакого внимания, а на его спутника, тщетно старавшегося сбросить с себя цыгана. Оба волка одновременно прыгнули на боровшихся людей и вместе с ними полетели в черную пропасть.

Все происшедшее не укладывалось у Тибора в голове. Он не сомневался в том, что волки пожертвовали собой в ответ на чей‑то приказ, которого он не слышал — или все‑таки слышал? Так или иначе они погибли по собственной воле ради какой‑то непонятной для него цели. Но сам он еще был жив и не собирался дешево продавать свою жизнь.

— Эй, вы там! — почти по‑звериному зарычал он на стаю волков. — Ну же, подходите! Кто первым хочет отведать моего меча?

Но ни один зверь не двигался с места.

Потом…

Потом они все же двинулись. Но не вперед! Вместо этого они развернулись и бросились назад, затем снова остановились и оглянулись на него.

— Трусы! — в ярости заорал Тибор, делая шаг по направлению к ним, но они кинулись наутек. И тут челюсть у валаха отвисла. Он вдруг понял, что ори приходили сюда вовсе не затем, чтобы причинить ему вред, а лишь для того, чтобы убедиться в том, что он остался один!

Он начал догадываться об истинных размерах силы и власти, которыми обладал таинственный боярин и о том, почему так желал его смерти князь. Тибор уже пожалел о том, что так презрительно отнесся к предупреждениям княжеского придворного, не прислушался к его предостережениям. Но у него есть еще возможность возвратиться в деревню и взять с собой оставшихся там воинов. Или уже нет? Он оглянулся…

Позади него тропа была перегорожена множеством серых чудовищ с высунутыми, свисавшими набок языками.

Тибор сделал шаг в их сторону, но они не пошевелились, а только оскалили пасти. Он повернулся и пошел в другую сторону — они последовали за ним. Так.., значит теперь у него появился эскорт.

— По собственной воле?.. — пробормотал он и посмотрел на меч, который все еще держал в руках. Это был великолепный меч, прежде принадлежавший какому‑то варяжскому воину, — меч викинга. Но от него не будет ровно никакой пользы, если стая волков нападет на него одновременно. Точнее, если ей прикажут напасть. Тибор не сомневался в этом и подозревал, что волки тоже это знают. Он убрал меч в ножны и нашел в себе силы крикнуть:

— Ну что ж, пошли, ребята, но не приближайтесь ко мне, иначе я сделаю из ваших лап амулеты!

Так, все вместе, они достигли стоявшего в расщелине скалы замка.

* * *

Лежа в тесной могиле, подземное существо снова поежилось — на этот раз от страха. Каким бы жестоким и ужасным ни стал в своей жизни человек, во сне его мучают те же страхи, что и в молодости. Подобное происходило сейчас с тем существом, в которое в конце концов превратился Тибор. В своем сне он вновь переживал беспредельный ужас.

Солнце почти зашло, и над горами был виден лишь самый краешек багрового диска. Но лучи его продолжали освещать землю, хотя тени заметно удлинились и сгущавшиеся сумерки постепенно вытеснили золото солнечного света. Однако даже когда солнце скроется окончательно и уйдет, чтобы озарить другие земли, Тибор не сможет проснуться — в том смысле, в каком просыпается обыкновенный человек. Ибо спит он вот уже много лет, и лишь приступы непреодолимой ненависти заставляют его время от времени бодрствовать. Нет ничего хорошего в том, чтобы быть подземным существом, просыпаться в одиночестве не в силах пошевелиться, оставаясь бессмертным.

Но сильная, горячая кровь, сочащаяся сквозь землю, несомненно, разбудит Тибора, едва лишь его коснется. Сама близость теплой драгоценной жидкости возбуждала и разжигала в нем страсть. От ее запаха ноздри Тибора подрагивали, сердце билось сильнее, заставляя быстрее течь в венах древнюю кровь. Спавший внутри него вампир беззвучно стонал и жалобно плакал во сне.

Сон Тибора тем не менее был глубоким. В душе он снова и снова вынужден был испытывать одинаковый кошмар, которого так боялся все это время. В глубине холодной земли, придавленный полуразрушенными, покрытыми лишайником плитами, под сенью старых, неподвижно стоявших вокруг деревьев ужасное подземное существо продолжало видеть сны…

* * *

Дорога постепенно расширялась, пока не превратилась в аллею, обрамленную высокими темными соснами, росшими по краям. Слева от Тибора за ровными высокими стволами на сотни футов вверх, к усеянному звездами небу цвета индиго, отвесно вздымались гладкие скалы. Справа деревья росли гуще — они окаймляли ущелье и круто поднимались по склону вверх. Где‑то у подножия скал бурлила и клокотала вода невидимого за черным шатром деревьев потока. Владимир был прав: имея в своем распоряжении горстку людей — или волков, — Ференци с легкостью мог противостоять целой армии. Но, вполне возможно, внутри замка все обстоит по‑другому. Особенно, если боярин и в самом деле живет один, или почти один.

Наконец, перед ним возникли неясные очертания древнего замка. Каменная кладка была массивной, но во многих местах выщербленной, поврежденной. По обеим сторонам разлома скалы стояли огромные башни, футов по восемьдесят, если не больше, высотой, квадратные, на широких основаниях. Внизу они были практически лишены каких‑либо украшений, а наверху имелось несколько арочных окон, выступов и галерей с узкими амбразурами. Каменные водосточные желоба высовывались из высеченных голов горгулий или кракенов. Венчающие башни пирамидальные шпили тоже были прорезаны амбразурами. Зияющие в шпилях огромные дыры свидетельствовали о том, что они давно нуждаются в ремонте. Повсюду витал тяжелый дух запустения и разрухи, пахло сыростью и плесенью; казалось, от каждого камня исходит леденящий холод.

От середины расположенных друг против друга боковых стен с внутренней их стороны отходили контрфорсы, почти такие же мощные, как башни. Они сходились посередине разлома, образуя некое подобие моста длиной около восьмидесяти — девяноста футов. Контрфорсы поддерживали длинный одноэтажный зал с квадратными окнами, построенный из деревянного бруса, остроконечная крыша его была сделана из тяжелых сланцевых плит. И сам зал и крыша находились в не менее плачевном состоянии, чем башни. Если бы не два ярко светящихся окна, можно было подумать, что замок давным‑давно заброшен и необитаем. В представлении Тибора жилище богатого боярина должно было выглядеть совершенно иначе. Будь он суеверным человеком, то непременно решил бы, что здесь обитают демоны.

По мере приближения к стенам замка волков становилось все меньше, ряды их редели. Только подойдя к твердыне вплотную, Тибор увидел оборонительные сооружения, точнее — ров шириной в пятьдесят футов и такой же глубины, вырытый до начала цельной скалы. Дно рва было густо утыкано остроконечными кольями, способными насквозь проткнуть любого, кто туда упадет. Тибор заметил также массивную дубовую дверь, обитую железом, служившую одновременно подъемным мостом. В ту же минуту заскрежетали тяжелые железные цепи, и дверь опустилась, соединив края рва.

В образовавшемся проеме стены возникла закутанная в плащ фигура, державшая перед собой яркий факел. За слепящим в темноте светом трудно было что‑либо разглядеть — вместо лица маячило неясное пятно. Тибор успел отметить, что оно чрезвычайно бледное и имеет весьма странную форму. В душе его зародилось подозрение, но при первых же звуках раздавшегося из темноты голоса подозрения переросли почти в уверенность.

— Итак, вы пришли — и пришли по доброй воле. Тибора часто обвиняли в излишней холодности, в том, что в голосе его редко слышались эмоции. Он и сам не отрицал этого. Но этот голос был чрезвычайно холодным, поистине ледяным — именно такой голос мог раздаться из могилы. И если поначалу он действовал на Тибора успокаивающе, то теперь звук его буквально резал по нервам, как острая зубная боль или холодная сталь, рассекающая живую плоть. Голос был старым, древним, как сами горы, в нем были заключены многие темные знания и вековые тайны, но при этом звучал он очень твердо.

— По собственной воле? — Тибор осмелился оторвать взгляд от черной фигуры и оглянулся назад. Волки растаяли в ночи, исчезли среди гор. На какое‑то мгновение под деревьями сверкнула одна пара глаз, но и она тут же пропала. Он снова повернулся к хозяину замка.

— Да, по собственной воле…

— Что ж, тогда добро пожаловать! — Боярин укрепил факел на кронштейне внутри прохода, слегка поклонился и отошел в сторону. Перейдя через подъемный мост, Тибор оказался в замке Ференци. Однако прежде чем войти, он на секунду поднял глаза и успел заметить, что на дубовой стене арки выжжена какая‑то надпись — вероятно, легенда Тибор не умел ни читать, ни писать, но хозяин, заметив его взгляд, пересказал ему написанное.

— Здесь говорится, что этот замок принадлежит Вольдемару Ференцигу. Здесь также указана дата постройки, свидетельствующая о том, что замку почти двести лет. Вольдемар был.., он был моим отцом. А я — Фаэтор Ференциг, тот, кого мои подданные называют просто Ференци.

В голосе звучала такая непомерная гордость, что Тибор впервые почувствовал себя неуверенно. Он ничего не знал об этом замке. Вполне возможно, что рядом в засаде притаилось множество людей. Открытая дверь вдруг показалась ему похожей на разверстую пасть неизвестного чудовища.

— Я подготовился к вашему приходу, — сказал хозяин. — Еда, напитки и камин, чтобы вы могли согреться.

Он намеренно повернулся к Тибору спиной, взял из темной ниши второй факел и зажег его от первого. Яркий огонь разогнал тени. Ференци без улыбки взглянул на гостя и направился внутрь замка. Валах последовал за ним.

Они быстро прошли по темным коридорам и залам, соединенным узкими проемами дверей, и оказались в одной из башен. Каменная винтовая лестница, заканчивалась тяжелым люком, вделанным в плиты пола, который снизу поддерживали почерневшие деревянные брусья. Люк был открыт, и Ференци, прежде чем протиснуться в него, подобрал свой плащ. За люком был ярко освещенный зал. Тибор следовал за Ференци по пятам, не позволяя тому ни на минуту остаться одному. Уже оказавшись в зале, он поежился, подумав о том, что, пока он пролезал в люк, ни для кого не составило бы труда заколоть его или отрубить ему голову. Однако кроме хозяина в комнате никого не было.

Взглянув на боярина, Тибор осмотрелся вокруг. Комната была широкой и длинной, с высоким потолком, балки которого настолько неплотно прилегали друг к другу, что сквозь щели в свете огня, пылавшего в очаге, видны были сланцевые плиты крыши, а кое‑где даже проглядывали звезды, неясно мерцавшие за пеленой дыма, поднимавшегося к небу. Можно сказать, зал был открыт всем непогодам.

Зимой здесь, должно быть, царил лютый холод. Даже сейчас, если бы не огонь, здесь было бы отнюдь не тепло.

В огромном открытом очаге, труба от которого под углом проходила сквозь внешнюю стену, пылали сосновые поленья, уложенные на железную решетку, за многие годы деформированную жаром. В передней части очага над красными углями жарились насаженные на вертел шесть вальдшнепов. Сдобренное травами, мясо их пахло так аппетитно, что у Тибора слюнки потекли.

Возле очага стоял массивный стол и два дубовых стула. На столе — деревянные блюда, ножи и каменный кувшин с вином или водой. В центре все еще дымились зажаренные куски туши какого‑то зверя. Были там еще миска с сушеными фруктами и блюдо с ломтями грубого темного хлеба. Очевидно, Тибора не собирались морить голодом!

Он снова оглядел стену, возле которой находился очаг. Нижняя ее часть была каменной, а верхняя — из деревянного бруса. Квадратное окно над очагом было распахнуто в ночь. Подойдя к нему, Тибор выглянул наружу и увидел ущелье с темневшими то тут, то там пихтовыми рощами, а вдали на востоке — обширные густые леса. Теперь воевода понял, что находится в центральном помещении замка, расположенном в узком разломе скалы — между двумя башнями.

— Ты беспокоишься, валах? — от звука тихого (да, сейчас уже тихого) голоса Ференци Тибор вздрогнул.

— Беспокоюсь? — Тибор медленно покачал головой. — Скорее поражен. Удивлен. Прежде всего тем, что вы действительно живете здесь один!

— Вот как? А ты ожидал чего‑то иного? Разве цыган Арвос не сказал тебе, что я живу в одиночестве? Тибор прищурился.

— Он рассказал мне кое‑что. А теперь он мертв. На лице хозяина не отразилось и тени удивления или сожаления.

— Все люди смертны, — ответил он.

— И двое моих друзей тоже мертвы. — В голосе Тибора появились жесткие нотки. Ференци лишь пожал плечами.

— Дорога сюда трудна и опасна. За долгие годы она унесла многие жизни. Но ты сказал — друзей? Тогда ты счастливый человек. У меня друзей нет.

Рука Тибора невольно потянулась к рукоятке меча.

— А мне показалось, что меня сопровождала целая стая ваших «друзей».

Хозяин мгновенно оказался рядом с ним, он даже не шагнул, а как будто подплыл — двигался он подобно текущей жидкости. Длинная, тонкая, но сильная рука опустилась на рукоятку меча, оказавшись при этом под рукой Тибора. Это прикосновение походило на прикосновение змеиной кожи. У Тибора мурашки побежали по телу, и он отдернул руку. В тот же миг боярин плавным движением вытащил из ножен меч. Ошеломленный валах остался безоружным.

— Нельзя же садиться за стол с этой штукой, болтающейся возле ног, — сказал ему Ференци. Он словно игрушку взвесил на руке меч и слабо улыбнулся. — О! Это оружие воина. Ведь ты воин, Тибор из Валахии? Воевода, не так ли? Я слышал, что Владимир Святославич набрал себе много полководцев, даже из крестьян.

И снова Тибор растерялся. Ведь он не назвал хозяину своего имени и ни разу не упомянул о киевском князе Владимире. Прежде чем он нашелся что ответить, Ференци заговорил снова.

— Пойдем, — обратился он к Тибору. — Еда остынет. Поговорим за столом. — Он бросил меч валаха на покрытую мягкими шкурами лавку.

На широкой спине у Тибора висел арбалет. Он снял его с плеча и протянул Ференци. В любом случае это оружие заряжать слишком долго. Против человека, который двигается таким образом, бессильно любое оружие.

— Нож я тоже должен отдать? Длинные челюсти Ференци широко раскрылись, и он расхохотался.

— Я всего лишь хотел, чтобы ты удобно устроился за столом. Оставь нож себе. Видишь, на столе уже лежит несколько ножей, чтобы накалывать на них мясо. — Он положил арбалет рядом с мечом.

Пристально посмотрев на хозяина, Тибор кивнул. Скинув тяжелую куртку, он оставил ее прямо на полу и занял место за столом. Прежде чем сесть напротив, Ференци расставил еду так, чтобы до нее можно было легко дотянуться, и налил вино в два металлических кубка.

— А вы разве не будете есть вместе со мной? — спросил Тибор. Он вдруг почувствовал, что очень проголодался, но не хотел начинать первым. В княжеском дворце в Киеве право начать трапезу принадлежало только князю.

Протянув невероятно длинную руку через весь стол, Ференци ловко отрезал кусок мяса.

— Я буду есть вальдшнепов, когда они поджарятся, — ответил он. — Но ты не жди меня и ешь все, что пожелаешь.

Он поигрывал куском мяса на блюде, в то время как Тибор с жадностью набросился на еду. Ференци внимательно наблюдал за ним.

— Похоже, большой человек всегда обладает большим аппетитом. Воистину справедливое утверждение, — наконец произнес он. — У меня тоже есть свои.., аппетиты, но, живя в таком месте, я вынужден ограничивать их. Вот почему ты интересуешь меня, Тибор. Видишь ли, мы могли бы даже стать братьями. Я мог бы даже стать тебе отцом. Да.., мы с тобой оба великие люди, а ты еще и бесстрашный воин. Думаю, что на свете мало таких, как ты… — Он на минуту умолк, потом заговорил снова, но уже совсем о другом:

— Что рассказал тебе обо мне князь, прежде чем поручить привезти меня к своему двору?

Тибор решил, что не позволит застать себя врасплох в третий раз. Прожевав все, что было во рту, он посмотрел прямо в глаза хозяину замка. Теперь, когда тот был хорошо освещен светом укрепленных на стенах факелов и огнем очага, Тибор мог получше рассмотреть его.

Он решил, что бесполезно строить догадки о возрасте Фаэтора Ференци. Он, казалось, излучал дух тысячелетий, но в то же время передвигался со скоростью атакующей змеи и грацией юной девушки. Его голос звучал то резко и грубо, как стихия, то нежно, подобно поцелую матери, но при этом все же был невероятно старым. Глубоко посаженные треугольной формы глаза были прикрыты тяжелыми веками, так что определить их цвет не было никакой возможности. Они казались то темными и блестящими, как мокрые камни, то желтыми, искрящимися золотом. В них отражались знания и мудрость, но одновременно они были полны злобы и порока.

Нос Фаэтора Ференци вместе с остроконечными толстыми ушами составляли весьма примечательную часть его внешности. Нос вообще мало походил на человеческий, скорее, — на рыло. Он был приплюснутым, с широкими ноздрями, косо срезанными над верхней губой и слишком близко расположенными к широкому сморщенному рту, ярко‑красным пятном выделявшемуся на чересчур бледном липе. Говорил Ференци, едва шевеля губами, но валах все же успел заметить, что зубы у него очень крупные и желтые, а когда он смеялся, видны были изогнутые острые клыки, похожие на маленькие лезвия кос. Но может быть, Тибору это только показалось? Если он не ошибся, то Ференци и вправду очень походил на волка.

Так или иначе, этот Фаэтор Ференци был очень уродлив. Но… Тибор повидал в своей жизни немало уродов. И немало уродов убил.

— Владимир? — Тибор отрезал еще мяса и отпил большой глоток красного вина. Оно было довольно кислым, но Тибору приходилось пить и похуже. Взглянув на Ференци, он пожал плечами:

— Он сказал, что вы живете под его покровительством и защитой, но при этом не клянетесь ему в верности. Что вы находитесь на его земле, но не платите налогов. Что вы могли бы поставить на военную службу много людей, но предпочитаете спокойно сидеть дома, в то время как другие дерутся с печенегами, защищая в том числе и ваш дом.

Глаза Ференци широко раскрылись и налились кровью, он шумно втянул носом воздух. Верхняя губа сморщилась и приподнялась, а брови сошлись на переносице. Однако уже через мгновение он откинулся на стуле, казалось, успокоился и с усмешкой кивнул.

Тибор перестал есть, но, увидев, что Ференци взял себя в руки, продолжил трапезу.

— А вы думали, что я стану льстиво расхваливать вас, Фаэтор Ференци? — спросил он. — Или, быть может, рассчитывали, что напугаете меня своими трюками?

— Моими.., трюками? — хозяин замка нахмурился и сморщил нос.

Тибор кивнул и продолжал:

— Советники князя Владимира, греческие монахи‑христиане, считают вас демоном, вампиром. Думаю, что и князь придерживается того же мнения. Но что касается меня… Я человек простой, да, я всего лишь крестьянин, но я считаю, что вы всего лишь ловкий обманщик. Вы разговариваете со своими зганами при помощи зеркал да научили пару волков, словно собак, исполнять ваши приказы. Ха! Множество волков! Ну и что? В Киеве один человек водит за собой на привязи огромных медведей и танцует с ними! А что еще у вас есть? Ничего! Вам удается угадать что‑нибудь, а потом вы делаете вид, что ваши глаза обладают особенными силами и что вы умеете видеть сквозь горы и леса. Живя среди этих мрачных скал, вы окутали себя тайнами и предрассудками, но на такую удочку попадаются лишь суеверные. А кто склонен к суевериям? Образованные люди, монахи да князья — вот кто! Они знают так много, их головы забиты таким количеством разных сведений, что они готовы поверить чему угодно. Но простой человек, воин, верит только в кровь и железо. Первая дает ему силы, чтобы крепко держать в руках второе, а второе служит для того, чтобы лить потоки первой.

Сам себе удивляясь, Тибор замолчал и вытер рот. Несомненно, это вино развязало ему язык.

Буквально окаменевший в продолжение всей речи валаха Ференци отодвинулся от стола вместе со стулом и весело расхохотался. Теперь Тибор мог хорошо разглядеть торчавшие во рту у него крупные, как у огромного пса, клыки.

— Надо же! Такие мудрые речи я слышу из уст солдата! — Он вытянул тонкий палец. — Но ты очень правильно поступил Тибор! Ты правильно сделал, что высказался, — и поэтому ты мне нравишься. И я рад, что ты пришел, — каковы бы ни были цели, которые тебя привели. Я был прав, сказав, что ты мог бы быть моим сыном. Я не ошибся. У нас с тобой много общего.

Глаза его вновь стали красными (но это, конечно же, был отблеск огня, горевшего в очаге), и Тибор на всякий случай убедился, что нож лежит под рукой. Может быть, этот Ференци сумасшедший? Когда он вот так хохотал, вид у него и вправду был безумный.

Полено в очаге треснуло, и огонь разгорелся с новой силой. Тибору в ноздри ударил запах горелого мяса. Вальдшнепы! Собеседники совершенно забыли о них. Валах решил быть великодушным и позволить отшельнику насытиться перед смертью.

— Ваши птицы, — сказал, вернее, попытался сказать он, тщетно силясь подняться на ноги. Но слова застревали у него в горле, и изо рта вылетали лишь нечленораздельные звуки. Что еще хуже — ему никак не удавалось встать, руки будто приросли к столу, а ноги налились свинцовой тяжестью!

Тибор в ужасе смотрел на свои дрожавшие от напряжения руки, на почти что парализованное тело, при этом даже взгляд его был каким‑то неестественным, странно безжизненным. Видимо, он был пьян, но так сильно он не напивался никогда. Он был уверен, что достаточно легкого толчка — и он рухнет на пол.

Взгляд его упал на стоявший перед ним кубок с красным вином. Оно показалось ему чересчур кислым. Хуже! Его отравили!

Ференци внимательно наблюдал за гостем. Неожиданно он вздохнул и поднялся. Теперь он казался выше, моложе и сильнее. Шагнув к огню, он столкнул в пламя вертел с птицами. Они зашипели, задымились и сгорели в одно мгновение. Потом повернулся к Тибору, мышцы которого по‑прежнему отказывались подчиняться. Валах будто окаменел. Со лба его капал холодный пот. Ференци подошел ближе и склонился над ним. Тибор вновь увидел его длинные челюсти, не правильной формы череп и сморщенный приплюснутый нос. Да, этот человек был очень уродлив. И человек ли он вообще?

— Отравлен! — наконец сумел выдохнуть валах.

— Что такое? — склонив голову на бок, Ференци смотрел на него сверху вниз. — Отравлен? Нет‑нет! Просто одурманен! Неужели ты не понял, что если бы я хотел твоей смерти, то убил бы тебя вместе с Арвосом и твоими друзьями? Но такого храбреца! Я показал тебе, на что я способен, но ты все же пришел сюда. Или ты просто тупица? Глупец? Нет, я предпочитаю думать, что ты смел и отважен, потому что не могу терять время на глупцов.

Огромным усилием воли Тибор заставил себя протянуть правую руку к лежавшему на столе ножу. Хозяин с улыбкой взял нож и протянул ему. От напряжения Тибор весь дрожал, но ему не удалось ни подняться, ни взять в руки нож. Комната перед глазами начала плыть, таять, а потом все слилось и закружилось в темном водовороте.

Последнее, что он успел увидеть, — еще более ужасное, чем прежде, лицо склонившегося над ним Ференци. Чудовищное, звериное лицо с широко открытым хохочущим ртом, внутри которого по‑змеиному шевелился и вибрировал раздвоенный малиновый язык.

* * *

Спавший под землей старик вдруг резко проснулся!..

Однако вовсе не кошмарный сон послужил причиной его пробуждения.

Несколько мгновений Тибор дрожал от ужаса, прежде чем вспомнил и осознал, кто он и где находится. А потом его вновь охватил трепет, но уже от восторга.

Кровь!

Черная земля его могилы была пропитана кровью! Просочившаяся сквозь слой опавших листьев, переплетение корней и почву маслянистая влага коснулась его тела, сквозь мириады пор и капилляров вошла в него, наполняя высохшие вены, и жадно впитывалась изголодавшимися органами, ноющими потрескавшимися костями.

Кровь — жизнь! — наполняла вампира, заставила вновь пробудиться его противоестественные человеческой природе чувства, заиграла его онемевшими за долгие века нервами.

Глаза его резко распахнулись, но тут же закрылись снова. Земля… Темнота… Он по‑прежнему был погребен, как и прежде, лежал в своей могиле. Вампир расширил ноздри и немедленно сузил, но не до конца. Он ощутил не только запах земли, но и запах крови. Окончательно проснувшись, он начал медленно и осторожно обследовать все вокруг себя.

Он прикинул, сколько еще земли осталось над его головой. Немного, очень немного. Не более восемнадцати дюймов. Над нею — еще дюймов двенадцать слежавшихся листьев. О, его зарыли глубоко, очень глубоко! Но за прошедшие столетия, пока у него еще были силы, он словно червь медленно продвигался к поверхности.

Напрягая волю, он выпустил щупальца, похожие на малиновых червячков, и втянул их обратно. Да, земля действительно пропиталась кровью, причем человеческой, но.., откуда она здесь? Может быть, — возможно ли такое? — это дело рук Драгошани?

Подземное существо мысленно потихоньку позвало:

«Драгоша‑а‑а‑ни? Это ты, сын мой? Неужели это сделал ты? Ты принес мне такой подарок, Драгоша‑а‑а‑ни?»

Его сознание коснулось чьих‑то душ — но душ чистых, невинных. Этих людей не коснулся порок. Но откуда здесь люди? Здесь, среди этих холмов? Зачем они пришли сюда? Почему они оказались на его могиле и пропитали землю соблазном?

Пропитали соблазном?

Тибор запер в себе свои мысли, психологические импульсы, убрал протоплазменные щупальца и вновь затаился, замкнулся. Ненавистью и злобой наполнился каждый его нерв. Неужели все дело в этом? Неужели после стольких лет о нем снова вспомнили и пришли, чтобы окончательно расплатиться с ним? А что, если его заставили полтысячелетия пролежать здесь бессмертным только затем, чтобы теперь уничтожить? Быть может, Драгошани кому‑нибудь рассказал о нем, а этот кто‑то усмотрел опасность в том, что Тибор продолжает лежать здесь?

Дрожа от возбуждения и страха, подземное существо напряженно прислушивалось, принюхивалось, пыталось хоть что‑то ощутить, почувствовать, используя для этого свои способности вампира. Оно не могло только видеть, точнее могло, но не осмеливалось.

Однако несмотря на охвативший его страх, опасности вампир не ощущал. А запах угрозы он всегда чувствовал так же хорошо, как запах крови.

Сколько сейчас может быть времени?

Подумав о времени, он даже перестал дрожать. Время? Да что там! Лучше спросить какой сейчас месяц, какое время года, какое десятилетие? Сколько же прошло с тех пор, как этот мальчик, Драгошани, единственная надежда Тибора в его стремлении воплотить свои коварные замыслы, появился здесь? И что самое важное — день сейчас.., или ночь?

Стояла ночь. Вампир почувствовал это. Вместе с кровью под землю проникала темнота. Ночь — это его время. А кровь придала ему силы, способность двигаться, сделала эластичными мускулы и возродила почти забытые за прошедшие столетия желания.

Он снова мысленно коснулся сознания людей, оказавшихся прямо над ним, на его могиле под сенью неподвижных деревьев. Он не пытался воздействовать на них или войти с ними в контакт — он просто проник в их мысли. Мужчина и женщина. Их всего двое. Любовники? Может быть, но зачем они пришли сюда? Зимой? Да, наверху стояла зима — земля была холодной и твердой. Но откуда кровь? Или это.., убийство?

Мозг женщины был.., наполнен кошмарами! Она спала или была без сознания, но ужасные воспоминания были очень свежи в ее памяти, и сердце ее лихорадочно билось от страха. Что же ее так испугало?

Мужчина умирал. Это его кровь напоила старое существо и продолжала пульсировать в венах вампира. Что же произошло с этими людьми? Быть может, он заманил ее сюда, напал на нее, а она все же успела ударить его ножом, прежде чем он успел что‑либо сделать с нею?

Тибор попытался глубже проникнуть в сознание мужчины. Его переполняла боль — невыносимая боль. Она практически лишила его способности мыслить, в нем все застыло, онемело, а внутри постепенно росла и ширилась пустота. Эта абсолютная пустота есть не что иное, как смерть, и скоро она полностью поглотит свою жертву.

Но откуда столько боли, отчего он испытывает такие мучения? Подземное существо выпустило щупальца, похожие на живые, подвижные антенны, и направило их по пути сочившихся сквозь землю жизненных соков мужчины. Красные черви, состоявшие из поистине нечеловеческой плоти, появились из старчески сморщенного лица, пустой грудной клетки, иссохшихся конечностей и поползли вверх словно гусеницы. Они двигались по алым следам и постепенно сходились у цели — у источника алого потока, проникавшего сквозь землю.

Правая нога мужчины была сломана выше колена. Острые осколки раздробленных костей перерезали артерии, из которых на застывшую мертвую землю падали алые сгустки крови. Одна мысль о свежей крови пробудила чудовищные инстинкты в существе по имени Тибор — в нем проснулся поистине волчий аппетит. Огромные челюсти под землей раскрылись, на потрескавшихся дрожащих губах выступила слюна, ноздри раздулись.

Из того места, где когда‑то была шея, вверх выскочила толстая змея протоплазмы и, раздвинув в стороны корни, камни и землю, вылезла на поверхность, раскачиваясь подобно какому‑то невиданному жуткому грибу. На конце этой змеи возник глаз с широким выпуклым зрачком, способный великолепно видеть в темноте.

Он увидел умирающего — крупного красивого мужчину, в какой‑то степени это могло объяснить прекрасное качество и большое количество сильной крови. Он был умен — лоб его был высоким. И вот теперь этот раненый человек лежал на земле и истекал кровью.

Тибор не в силах был спасти его, даже если бы и захотел. Но в то же время он не мог позволить ему умереть бесполезно. Ужасный глаз взглянул в сторону женщины, чтобы убедиться в том, что она еще не пришла в себя, и тут же из лица лежавшего под землей существа вверх вылетел целый сноп красных хоботков. Полые трубки, словно стая вытянутых ртов, вонзились в свежую рану, чтобы вытянуть оттуда теплые остатки жизненных соков.

Все дьявольское существо Тибора отдалось во власть неописуемого восторга, экстаза! Это была поистине чудовищная радость, безумное наслаждение! С каким удовольствием высасывал он последние капли красной жидкости прямо из вен своей жертвы!

…В жизни мужчины эта женщина была первой. Речь не о первом робком ощупывании и торопливом выплескивании семени на живот или лобковые волосы юной девушки, а о первом извержении густой семенной жидкости непосредственно в горящее, жаждущее лоно кричащей и стонущей от наслаждения женщины. Это равносильно первому убийству врага в жаркой битве, когда летят с плеч головы, а меч снова и снова вонзается в сердца и глотки. Это походит на мучительное погружение с головой в горное озеро, на любование зрелищем истекающих кровью, еще дымящихся тел врагов, на восторженное ощущение победы, когда воинские знамена взлетают вверх. Да, это чувство было не менее сладким, чем все другие вместе взятые.., но, увы, все закончилось слишком быстро.

Сердце мужчины больше не билось, оставшаяся в его жилах кровь застыла, крупные алые капли свернулись и замерли сгустками на опавшей листве. Прекрасный пир.., завершился…

А может быть, и нет…

Торчавший из земли орган зрения Тибора повернулся к женщине. Белокожая, хрупкого телосложения, она выглядела весьма привлекательно. Похоже, она была благородного происхождения, и в жилах ее текла кровь аристократов. Лихорадочный румянец, игравший на щеках, придавал им свежий вид, но в остальном кожа женщины была смертельно‑серого цвета. Если ее не убьет Тибор, она погибнет от холода.

Глазастое щупальце вытянулось еще больше, еще выше поднялось над землей. Оно было серо‑зеленого цвета, но под покрывавшей его тонкой кожей пульсировали красные, наполненные кровью вены. Щупальце наклонилось к женщине и замерло перед самым ее лицом, но тут же отпрянуло, окутанное ее затрудненным дыханием, затуманившим глаз. На шее женщины словно пойманная птичка билась жилка, грудь часто поднималась и опускалась.

Фаллический глаз склонился еще ниже к ее горлу и, не мигая, уставился на слабо бьющуюся яремную вену. Красные сосуды под чешуйчатой кожей раскачивающегося гриба запульсировали сильнее и стали темно‑малиновыми. На месте глаза появились челюсти похожего на змеиный рта, а щупальце в целом теперь напоминало гладкую пятнистую слепую змею. Челюсти раскрылись, внутри них возникли несколько рядов острых, как иглы, зубов и раздвоенный язык. Из широко разинутого рта на темную землю стекала слюна. «Голова» этого ужасного щупальца отодвинулась назад, придав ему S‑образную форму, сходную с той, какую принимает непосредственно перед нападением кобра, и…

Неожиданно пришедшая в голову Тибору мысль заставила неподвижно застыть все его члены. В последний момент он вдруг ясно осознал, что собирается сделать, и понял, насколько опасным может стать для него удовлетворение собственной безумной страсти.

Теперь уже не старые времена. Двадцатый век! Его могила под сенью старых деревьев всеми забыта, упоминания о ней можно встретить лишь в старинных летописях, может быть, о ней еще сохранились полустертые записи. Но если он отберет жизнь у этой женщины, что тогда? О, ему прекрасно известно, что может случиться!

Сюда придут поисковые партии и будут искать их обоих. Рано или поздно их найдут в этом укромном месте, возле полуразрушенной гробницы. И кто‑нибудь обязательно вспомнит! Какой‑нибудь идиот шепотом скажет: «Но это же запретное место!», а другой добавит: «Да, здесь кого‑то похоронили много‑много лет назад. Дед моего деда, чтобы напугать непослушных детей, рассказывал легенды о существе, погребенном среди крестообразных холмов!»

Потом они прочтут старинные записи и узнают о древних обычаях. При ярком свете дня они придут сюда снова, разроют землю, срубят деревья и поднимут старые плиты. И тогда они найдут его! Они вновь воткнут в него деревянный кол, но на этот раз.., на этот раз.., на этот раз они отрубят ему голову и сожгут ее!

Они сожгут его самого!..

Тибор отчаянно боролся сам с собой. Живший девять столетий вампир не желал прислушиваться ни к каким разумным доводам. Но Тибор по‑прежнему способен был мыслить как человек и в этом качестве не мог не привести множество вполне основательных аргументов. Тибор‑вампир стремился воспользоваться моментом, но Тибор‑человек видел гораздо дальше. И у него были свои далеко идущие планы. Планы эти были связаны с мальчиком по имени Драгошани.

Драгошани учился сейчас в Бухаресте. Он был с виду обычным подростком, но подземное существо уже успело развратить его, разрушить его душу. Тибор обучил его искусству некромантии, показал, каким образом можно выведать секреты, известные только мертвым. И Драгошани будет возвращаться, он вновь и вновь будет приходить сюда в поисках новых знаний, потому что лежащий в этой оскверненной земле старик являлся неоценимым источником темных и таинственных сил.

А тем временем внутри Тибора росло и зрело его семя — яйцо — отвратительное пиявкообразное существо, несущее в себе задатки будущего вампира. Но это долгий, очень долгий процесс. Однажды Драгошани — к тому времени он уже станет зрелым мужчиной — вновь придет сюда, к этим холмам, и яйцо будет готово. Сюда придет человек, обладающий множеством ужасных талантов, он явится сюда в поисках секретов.., но когда он покинет крестообразные холмы, то унесет юного вампира с собой, внутри себя.

После этого он вновь вернется сюда — он должен будет вернуться. И тогда Тибор будет полностью готов к тому, чтобы выполнить заключительную часть своего плана. Сюда придет один Драгошани, но покинут они это место вдвоем — Драгошани и Тибор. Цикл завершится, колесо жизни сделает последний оборот, когда, наконец, древний вампир вновь пойдет по земле — на этот раз, чтобы покорить мир!

Вот какой план разработал Тибор. Так все и должно случиться! Ему необходимо выбраться отсюда, вновь оказаться на земле! И мир падет к его ногам! Но только, если он сейчас не убьет эту женщину. Нет, это было бы сущим безумием и означало бы его конец, крах всех надежд и мечтаний.

Вампир внутри его подчинился доводам здравого смысла и позволил одержать верх человеческому разуму Тибора. Жажда крови уступила место любопытству, сменившемуся пассивным, веками подавляемым желанием. В старом подземном существе родились новые, на этот раз абсолютно человеческие чувства. Тибора теперь нельзя было назвать ни мужчиной, ни женщиной — он принадлежал к роду Вамфири. Но когда‑то он был мужчиной! Очень страстным мужчиной!

За те пять столетий, в течение которых его меч и кнут терроризировали Валахию, Булгарию, Молдавию, Русь и Оттоманскую империю, он знал множество женщин. Одни отдавались ему добровольно, а других — и таких было большинство — он брал силой. Ему были известны абсолютно все способы любви, не существовало такого удовольствия или боли, которые могла подарить женщина и которые бесчисленное множество раз не были бы подарены ему или взяты силой.

В середине пятнадцатого века в качестве наемного воеводы на службе у Влада, прозванного «Пронзающим», он со своим отрядом переправился через Дунай и взял в плен эмиссаров султана Мюрада. Посланник султана вместе с эскортом из двухсот солдат и гаремом из двенадцати прекрасных женщин были взяты в плен ночью недалеко от Испериха. Тибор достаточно снисходительно и милосердно поступил с населявшими город булгарами, позволив им покинуть осажденный город, прежде чем его сожгут. Но тех, кто не поспешил это сделать, его воины насиловали, грабили, убивали.

Совсем иначе поступил он с эмиссарами султана. Посланник и двести его солдат были посажены на высокие острые колья. «Действуйте так же, как они, — ликуя, приказал он своим палачам. — По‑турецки. Они любят заниматься мужеложеством с юными мальчиками, так пусть умрут счастливыми, ощутив то, что им так нравилось при жизни». Когда очередь дошла до женщин гарема, он за одну ночь поимел их всех. Он переходил от одной к другой, не чувствуя при этом утомления. Так продолжалось и весь следующий день. Да.., в те времена он был настоящим сатиром…

А теперь.., теперь он превратился в дряхлое существо, погребенное под землей. Но это пока. Такое положение вещей сохранится еще в течение нескольких лет. Однако до тех пор ему никто не запрещает мечтать, видеть сны. Он может предаваться воспоминаниям о былых временах. Но ведь у него есть возможность не только тешить себя воспоминаниями…

Скользкая поверхность его хобота вновь претерпела изменения. Змеиные челюсти, зубы и язык растворились, слились с остальным щупальцем, кончик которого стал плоским, вытянулся, превратившись в лопатку с закругленным концом, а затем плоская поверхность разделилась на пять серо‑зеленых червеобразных отростков, сформировав подобие пальцев. На среднем из них появился глаз, зачарованно уставившийся на то вздымающуюся, то опускающуюся грудь лежащей без сознания женщины. Тибор согнул «кисть», сделав ее более чувствительной, затем вытянул «руку» еще дальше.

Дрожащая желатинообразная рука, следуя за маленьким сверкающим глазом, проникла под блузку женщины, а затем и дальше, пока не коснулась ее тела. Оно еще было теплым, но чуткие, восприимчивые пальцы ощутили, что живое тепло постепенно уходит из него. Грудь ее была мягкой, с крупными сосками, великолепной формы. Именно такая грудь больше всего нравилась Тибору, когда он был живым, а не бессмертным. Рука его продолжала ласкать прекрасные формы — все смелее и настойчивее. Женщина едва слышно застонала и чуть заметно пошевелилась.

Сердце под рукой Тибора забилось быстрее. Возможно, причиной тому были его прикосновения. Сердцебиение было сильным, но в нем чувствовались отчаяние и ужас. Женщина, вероятно, сознавала, что не должна лежать в бездействии, пыталась очнуться, выйти из забытья. Но тело не слушалось, конечности холодели. Еще немного — и начнет застывать кровь, а это, несомненно, убьет ее.

Теперь уже и Тибора начал охватывать страх. Он не должен позволить ей умереть здесь! Мысленно он вновь представил себе, как тела этих двоих будут найдены поисковыми группами, как пришедшие сюда люди станут прищурившись глазеть на полуразрушенные плиты, как во взглядах их загорится огонь знания. Он ясно увидел, как они раскапывают его могилу, увидел острые колья в их руках, серебряные цепи и сверкающие лезвия топоров. Он увидел яркое пламя жертвенного огня и на мгновение в ужасе почувствовал, как тает и расплывается жирным пятном его плоть и вонючую жидкость впитывает в себя земля…

Нет, он не должен позволить ей умереть. Он обязан привести ее в чувство. Но сначала…

Рука его вновь коснулась груди и двинулась вниз, к животу.., и вдруг замерла.

За долгие столетия пребывания в могиле чувства Тибора отнюдь не притупились, напротив, стали значительно острее. Лишенный всего остального, он обрел повышенную чувствительность. Каждую весну, а их было так много, он ощущал, как поднимаются из земли молодые зеленые побеги, как на деревьях поют птицы. Он чувствовал летнее тепло, а когда лучи солнца, проникшие сквозь густые кроны деревьев, падали на его могилу, он, рыча от ненависти, уползал в глубину. Осенью бурая пожухлая листва, осыпавшаяся на землю, иногда создавала впечатление грохочущего грома, а струи дождя шумели подобно бурным горным рекам. А сейчас…

Сейчас он ощутил под рукой слабое, но активное, настойчивое биение, которого не смог бы услышать никто другой. Это было биение новой жизни, стук сердца еще не рожденного существа, всего лишь зародыша.

Женщина была беременна!

«А‑а‑а‑а‑х!» — выдохнул Тибор. Он напряг щупальце и крепче прижал его к животу женщины. Будущий ребенок, невинный младенец — плод величайшего наслаждения рос там, внутри, во мраке и тепле матки.

Дьявольский инстинкт полувампира‑получеловека победил. Темный разум одержал верх над страстью. Щупальце вытянулось еще больше и утратило плотность. Оно стало меньше и тоньше, приспосабливаясь к новому предназначению, и двинулось к своей цели — к женскому лону, средоточию женственности. Первоначально Тибор не намеревался причинять женщине зло — он хотел лишь вспомнить давно забытые ощущения. Но теперь все изменилось…

Глубоко под землей челюсти вампира раздвинулись в ужасной улыбке. Он, вероятно, останется лежать здесь навеки, если Драгошани не придет, чтобы освободить его. Но сейчас он наконец‑то получил возможность, долгожданный шанс отправить в мир частичку себя.

Он проник в тело женщины, сделав это так нежно и осторожно, что, даже находясь в сознании, она не смогла бы заподозрить его присутствие, и обхватил кривыми, гибкими, словно пальмовые ветви, пальцами растущую внутри новую жизнь. Буквально мгновение он держал в руке крошечное существо, почти бесплотный комочек, ощущая биение сердца зародыша. Но даже само его прикосновение причиняло непоправимое зло. Потом он заговорил.

«Помни‑и‑и! — произнесло подземное существо. — Помни, кто ты и кто я! И знай, где я! А когда ты будешь готов, ты найдешь меня! Помни‑и‑и! Помни меня‑я‑я!»

Женщина вновь шевельнулась и застонала, на этот раз громче. Тибор вышел из нее, и рука его вновь стала твердой и тяжелой. Он сильно ударил женщину по лицу. Она вскрикнула, дернулась и открыла глаза. Но было поздно — быстро исчезнувшую под землей руку вампира она не увидела.

Она вновь закричала и испуганно оглянулась вокруг. Несмотря на темноту, она заметила неподвижно лежавшее искалеченное тело мужа. С криком «О, Боже!» она стремительно рванулась к нему. Ей не потребовалось и минуты, чтобы осознать, что произошло, поверить в то, во что нельзя было поверить.

— Нет! — закричала она. — Боже мой, нет!!!

Ужас придал ей силы. Она больше не теряла сознания, она и так винила себя в том, что упала в обморок в первый раз. Нет, она должна действовать, она обязана что‑нибудь предпринять. Ей было трудно смириться со своей беспомощностью, с невозможностью помочь ему.

Подхватив мужчину под руки, она потащила его вниз по склону, но, споткнувшись о корень, упала, а тело мужа, подпрыгивая на неровностях почвы, пролетело мимо нее. Женщина быстро вскочила, хотела схватить его, но вместо этого наткнулась на ствол дерева. А труп, словно мешок, продолжал катиться вниз по склону, скользя и подскакивая, налетел на обледеневший сугроб и стремительно полетел дальше, пока не скрылся в сгустившейся тьме.

До нее доносился лишь хруст ломаемых веток и молодых деревьев, а она все стояла на том же месте, задыхаясь от ужаса. Ее усилия были тщетны, все бесполезно…

Едва лишь до нее окончательно дошел кошмар случившегося, она, спотыкаясь, как слепая, кинулась вслед, налетая на деревья, и тишину разорвал долгий душераздирающий вопль ужаса.

Эхо этого страшного крика разнеслось среди холмов, все повторявших и повторявших его, пока, наконец, оно не стихло. Глубоко под землей старик тоже услышал его. Он глубоко вздохнул и остался лежать в ожидании того, что принесет ему будущее…

* * *

В своем лондонском офисе на верхнем этаже отеля, который на самом деле был не только отелем, Алек Кайл взглянул на часы. Было 4.05 утра, но призрак Кифа все еще оставался здесь. Все, что он рассказал, было весьма интересно и в то же время ужасно. Что же еще он успеет поведать? Времени, очевидно, оставалось очень мало. Светящееся существо, бывшее Гарри Кифом, на мгновение умолкло, а призрак младенца, ставшего теперь его хозяином, повернулся вокруг своей оси и перекувырнулся.

— Но мы точно знаем, что именно произошло с Тибором, — сказал Кайл. — В том самом месте, под кронами деревьев, Драгошани окончательно покончил с ним, уничтожил его, отрубил ему голову.

Киф заметил, что Кайл посмотрел На часы.

— Вы правы, — ответил он. — Тибор Ференци мертв. Именно поэтому я и получил возможность побеседовать с ним там, среди холмов. Я попал туда благодаря ленте Мёбиуса. Вы правы и в том, что у нас осталось слишком мало времени. Поэтому нам следует провести его с максимальной пользой. Мне многое нужно успеть рассказать.

Кайл молча откинулся в кресле.

— Как я уже говорил, вампиров было много, — продолжал Киф. — Возможно, они существуют и сейчас. Но что несомненно — есть существа, которых я называю полувампирами. Позже я постараюсь объяснить, что имею в виду. Я также упомянул об одной из жертв — о человеке, который был пленен, использован и потом уничтожен одним из таких полувампиров. Когда я говорил с ним, он был уже мертв. Мертв и ужасно испуган. Но боялся он вовсе не смерти. А теперь он бессмертен.

Силясь что‑либо понять, Кайл потряс головой.

— Пожалуйста, продолжайте. Расскажите обо всем так, как считаете нужным. Объясните мне все. Тогда я лучше смогу понять вас. Но прежде скажите мне только одно: когда вы.., беседовали.., с этим мертвецом?

— По вашим представлениям о времени, всего лишь несколько дней назад, — не колеблясь, ответил Киф. — Я возвращался из прошлого и, следуя по бесконечности Мёбиуса, увидел голубую линию, которую пересекала и прерывала линия скорее красная, чем голубая. Я понял, что у кого‑то отняли жизнь. Поэтому я остановился, чтобы побеседовать с жертвой. Надо сказать, мое открытие отнюдь не было случайным, — я ожидал чего‑нибудь в этом роде, искал подобные происшествия. Как бы страшно это ни прозвучало, мне даже необходимо было такое убийство. Дело в том, что именно таким путем я могу обрести знания. Видите ли, мне гораздо легче беседовать с мертвыми, чем с живыми. В любом случае я не в силах был его спасти. Но благодаря ему, с его помощью, я мог бы спасти других.

— Вы сказали, что этот человек был пленен вампиром. — Кайл все еще ничего не понимал, но его охватил ужас. — Это случилось недавно? Но где? Каким образом?

— Вот в этом‑то и заключается самое худшее, Алек, — ответил Киф. — Он был захвачен здесь, здесь — в Англии! Позвольте мне рассказать вам, как это произошло…

* * *

Глава 4 ↑

Юлиан родился с опозданием, с опозданием на целый месяц, хотя в сложившихся обстоятельствах у его матери были все причины опасаться, что он родится недоношенным. Или, не дай Бог, случится выкидыш! Вот и сейчас, по дороге в Харроу, где в маленькой церкви должны были состояться крестины Юлиана, уложив малыша в переносную кроватку на просторном заднем сиденье «Мерседеса» своей кузины Анны, Джорджина Бодеску мысленно вернулась к тем событиям почти годичной давности, когда они с мужем отдыхали в Слатине, всего лишь в восьмидесяти километрах от Трансильванских Альп.

Год — достаточно долгий срок. Теперь она уже может вспомнить об этом, не испытывая угрызений совести за то, что тоже не умерла, может оглянуться назад без слез, без острого ощущения вины. Да, все это время она считала себя виновной. Виновной в том, что она жива, в то время как Илия мертв, и причиной тому ее слабость. Он был бы жив, если бы она не упала в обморок при виде его крови, вместо того чтобы со всех ног броситься за помощью. Бедный Илия — он лежал там, потеряв сознание от боли, и жизнь постепенно уходила из него вместе с кровью, лившейся на черную землю, а она.., она, словно юная неопытная девушка, лишилась чувств…

Да, теперь она уже в состоянии вернуться к тем дням, она должна это сделать, потому что они стали последними в жизни Илии. Она безумно любила его и не хотела терять даже частичку памяти о нем. Если бы только в ее воспоминания не вторгался этот кошмар, если бы она могла забыть о нем и помнить лишь то хорошее, что было в их жизни…

Но это было совершенно невозможно…

* * *

Джорджина впервые встретила Илию Бодеску, румына по национальности, в Лондоне, где он преподавал славянские языки. У себя в Бухаресте Илия преподавал французский и немецкий, но как ученый‑лингвист он постоянно бывал в Европейском институте на Риджент‑стрит, а Джорджина Дрю изучала там болгарский язык (ее дед по материнской линии, всю жизнь занимавшийся торговлей винами, был выходцем из Софии). В ее группе Илия вел занятия нечасто, лишь изредка подменяя их преподавательницу — большегрудую усатую матрону из Плевена. И тогда его ум, юмор, темные блестящие глаза превращали долгие скучные часы учебы в короткие периоды невыразимого удовольствия. Любовь с первого взгляда? Едва ли… Но все произошло достаточно быстро. Они поженились в том же году, а когда годичный срок преподавания Илии в институте подошел к концу, она вместе с ним уехала в Бухарест. Это было в ноябре 1917 года…

Все, однако, было не так просто. Родители Джорджины были вполне респектабельными людьми. Отец служил в дипломатическом корпусе и занимал престижные посты за границей, а мать происходила из весьма состоятельной семьи. Едва успев появиться в свете, она вынуждена была стать сестрой милосердия — шла первая мировая война. Джона Дрю она встретила во Франции, в одном из полевых госпиталей, где ухаживала за больными. Тяжелое ранение не позволило Джону больше воевать, и они вместе вернулись в Англию. Летом 1917 года они поженились.

Когда Джорджина представила Илию родителям, те приняли его довольно холодно. Отец ее, чистокровный англичанин, в течение многих лет пытался заставить себя забыть о том, что в жилах жены течет болгарская кровь, а теперь вот — пожалуйста! — дочь приводит домой какого‑то цыгана! Он, конечно, не проявил своих чувств открыто, но Джорджина прекрасно знала, что думает по этому поводу отец. Мать отнеслась к событию менее недоброжелательно, но все время вспоминала о том, что «папа никогда не доверял валахам, живущим по ту сторону границы». По ее словам, это явилось главной причиной его эмиграции в Англию. Одним словом, Илия не чувствовал себя у них, как дома.

К несчастью, за последующие восемь лет, в течение которых Джорджина и Илия постоянно курсировали между Лондоном и Бухарестом, проводя в обеих столицах примерно равное количество времени, смерть отняла у Джорджины обоих родителей. Мелкие разногласия были к тому времени давно забыты, и Джорджина оказалась наследницей весьма значительного состояния, что было как нельзя кстати, поскольку в те годы Илия зарабатывал преподаванием недостаточно и не мог обеспечить жене привычный для нее образ жизни.

Вот тогда‑то Илие и предложили хорошо оплачиваемую должность переводчика в английском Министерстве иностранных дел. Несмотря на то, что при жизни отец Джорджины доставил им немало неприятностей, после его смерти занимаемое им в министерстве положение значительно облегчило Илие вхождение в дипломатические круги. Было поставлено лишь одно условие: Илия должен принять британское подданство. Такое условие не могло стать препятствием, поскольку Илия давно намеревался это сделать, а уж тем более теперь, когда ему представилась реальная возможность. Но до окончания срока его контракта с институтом оставался один семестр, а после этого ему потребуется еще год, чтобы завершить дела в Бухаресте, прежде чем вступить в новую должность.

Последний год, проведенный в Румынии, омрачало сознание того, что он последний, но все же Илия был рад, что год заканчивается. После войны прошло уже одиннадцать лет, и атмосфера возрождавшихся к жизни городов не шла ему на пользу. Лондонский смог и туманы Бухареста, наполненные ядовитыми испарениями, вместе с сыростью и запахом плесени библиотек и аудиторий подорвали здоровье Илии.

Они собирались уехать в Лондон сразу же после того, как Илия покончит со своими делами, но этому решительно воспротивился врач, наблюдавший за состоянием здоровья Илии в Бухаресте.

— Пробудьте здесь еще зиму, — советовал он, — но только не в городе. Поезжайте на природу. Вам необходимы длительные прогулки на свежем воздухе. А вечерами для успокоения нервов вы будете сидеть у камина и наслаждаться ярко горящим в нем огнем. Сознание того, что вокруг холодно и лежит снег, а вам уютно и тепло, доставит удовольствие и сделает радостной вашу жизнь.

Это было весьма разумное предложение.

К своим обязанностям в Министерстве иностранных дел Илия должен был приступить лишь в мае. Встретив Рождество с друзьями в Бухаресте, они сразу же после Нового года отправились на поезде в Слатину, в предгорья Альп.

В стороне от шоссе, ведущего в Питешти, они сняли старый дом и успели устроиться в нем до начала первых настоящих зимних снегопадов.

В конце января за дело взялись снегоочистители. Они разгребали снег на дорогах, и в чистом морозном воздухе плавал вонючий синий дым от их моторов. Жители городка заспешили по своим делам, шагая по снегу и время от времени громко топая ногами, чтобы стряхнуть его с башмаков. Все они были закутаны до ушей и напоминали скорее не людей, а огромные тюки одежды. Илия и Джорджина жарили на огне открытого очага каштаны и строили планы на будущее. До сих пор из‑за неустроенности жизни и постоянных переездов они не осмеливались думать о создании настоящей семьи. Но теперь.., теперь, кажется, пришло время…

На самом деле все произошло еще два месяца назад, но Джорджина не была до конца в этом уверена. Пока у нее были лишь подозрения.

Если позволяла погода и не валил снег, дни они проводили в городе, а ночи — в своем временном убежище, читая или лениво занимаясь любовью возле огня. Чаще, однако, они предпочитали последнее. Уже через месяц после отъезда из Бухареста у Илии прекратился беспокоивший его кашель и к нему почти вернулись прежние силы. Со свойственной румыну страстностью он тратил большую их часть на Джорджину. У них словно начался второй медовый месяц.

В середине февраля случилось невозможное — снегопадов не было вот уже три дня, в чистом небе ярко светило солнце, снег почти растаял. Утро четвертого дня было по‑настоящему весенним. «Еще два‑три таких дня, — покачивали головами местные жители, — и вы увидите такие снегопады, каких вам не приходилось видеть никогда в жизни. Так что наслаждайтесь, пока есть возможность». Илия и Джорджина решили так и сделать.

За годы совместной жизни Джорджина под руководством Илии научилась хорошо кататься на лыжах. Едва ли им вскоре еще представится такая возможность. Здесь, внизу, на равнине, в так называемой «степи», почти не осталось снега, лишь вдоль дорог кое‑где виднелись серые сугробы. Но в нескольких километрах отсюда, ближе к Альпам, все еще лежал глубокий снег.

Илия на пару дней нанял машину — старенький «Фольксваген», взял напрокат лыжи и в половине второго в тот четвертый день, ставший поворотным в их судьбе, они отправились в горы. Они пообедали в маленьком ресторанчике на северной окраине Ионешти, заказав гуляш, крепкий кофе и по рюмочке крепкой сливовицы местного изготовления.

Потом они отправились дальше — туда, где все вокруг было покрыто толстым слоем снега. Примерно в миле к западу от дороги Илия вдруг заметил группу пологих холмов и свернул в их сторону, чтобы подъехать как можно ближе.

Однако вскоре колеи стали слишком глубокими, колеса вязли в снегу, и, боясь застрять, Илия вынужден был остановиться. Чтобы потом легче было выехать отсюда, он резко развернул машину в обратную сторону.

— Приехали! — объявил он, снимая с багажника машины лыжи.

— Что, дальше пойдем пешком? — застонала Джорджина. — До самых холмов?

— Посмотри, какие они белоснежные! — ответил он. — Крепкий наст припорошен свежим снегом! Это же то, что надо! Примерно полмили некрутого подъема, а потом — прекрасный слаломный спуск между деревьями от самой вершины, затем снова наверх. И так до тех пор, пока не начнет темнеть.

— Но уже четвертый час, — попыталась возразить Джорджина.

— Тогда нам следует поторопиться. Идем, уверяю тебя, мы получим удовольствие…

— Удовольствие! — грустно повторила Джорджина. Даже теперь, через год, он, как живой, стоял перед ее глазами — темноволосый, красивый…

Сняв лыжи с багажника, он бросил их на снег.

— В чем дело? — спросила, обернувшись через плечо, Анна Дрю, — ее юная кузина. — Ты что‑то сказала?

— Нет, ничего, — слабо улыбнулась в ответ Джорджина. Она была рада, что печальные воспоминания были прерваны, и в то же время ее охватила грусть, потому что возникший перед мысленным взором образ Илии начал таять, исчезать. — Я просто грежу наяву.

Анна нахмурилась и вновь сосредоточила внимание на дороге.

Грезит наяву…

Да, Джорджина чересчур часто предавалась этому занятию в последние двенадцать месяцев. Похоже, помимо маленького Юлиана в ней присутствовало что‑то еще и после рождения малыша это что‑то так и осталось внутри. Горе, конечно, но не только горе. Такое впечатление, весь этот год она находилась на грани нервного срыва, и только воплощенное в Юлиане продолжение жизни Илии удерживало ее от краха. А что касается грез… Иногда она, казалось, находится где‑то очень далеко от реального мира. В такие минуты бывало очень трудно вернуть ее на землю. Но теперь, когда у нее есть этот малыш, появился якорь, за который она может уцепиться, цель в жизни — сын, ради которого следует жить.

— Удовольствие! — вновь горестно повторила Джорджина, на этот раз про себя.

Нет, «удовольствия» та роковая поездка к крестообразным холмам им не доставила. Все что угодно, только не это! Она оказалась поистине ужасной, трагической. За прошедший год она снова и снова тысячекратно переживала в душе тот кошмар и была уверена в том, что ей еще не одну тысячу раз придется пережить его в будущем. Под ровный шум автомобильного мотора, убаюканная плавным, мягким ходом, она вновь погрузилась в воспоминания.

Они нашли на склоне след некогда бывшей здесь просеки и начали подниматься по нему на вершину холма, время от времени останавливаясь, чтобы перевести дыхание и дать отдых глазам от слепящего белого сияния снега. Однако к тому времени, как они, задыхаясь, добрались до вершины, солнце стояло уже довольно низко и начинались сумерки.

— Вот отсюда мы спустимся вниз по склону, — указывая направление рукой, сказал Илия. — Короткий спуск слаломом между выросшими на просеке деревцами, а потом медленным шагом по равнине до машины. Готова? Поехали!

А потом произошло.., несчастье.

Те деревца, о которых он сказал, на самом деле были достаточно большими, но снег на просеке оказался гораздо более глубоким, чем можно было предположить, он почти полностью укрыл стволы, и на поверхности торчали лишь верхушки сосен, казавшиеся молодой порослью. Примерно на середине спуска Илия оказался слишком близко от одного из стволов. Правой лыжей он зацепился за скрытую под снегом ветку, перевернулся, упал и кубарем полетел вниз. Он летел так примерно двадцать пять ярдов — в воздухе мелькали лишь его теплая лыжная куртка, лыжи и палки, болтающиеся во все стороны руки и ноги. Еще один ствол, оказавшийся на его пути, положил конец головокружительному падению.

Джорджина, спускавшаяся не так быстро и оказавшаяся далеко позади, видела все это своими глазами. Сердце ее едва не выскочило из груди, она громко закричала и, присев на лыжах, словно на снегоходе понеслась к тому месту, где он лежал. Мгновенно отстегнув крепления, она скинула лыжи и воткнула их в снег, так, чтобы они не скатились вниз. Потом опустилась возле мужа на колени. Илия, обхватив себя руками, хохотал, и слезы, катившиеся из его глаз от смеха, стекали по щекам и замерзали, не успев скатиться.

— Шут! — она била его кулачком в грудь и все повторяла:

— Шут! Шут! Ты же меня испугал едва не до смерти!

Он рассмеялся еще громче и крепко прижал ее к себе. Но тут взгляд его упал на лыжи, и он замолк. Правая лыжа чуть впереди крепления была сломана пополам.

— Вот так раз! — воскликнул он и нахмурился, потом сел и оглянулся вокруг. По тому, как сузились его глаза, Джорджина поняла, что дела обстоят плохо.

— Отправляйся к машине, — сказал он. — Но будь осторожна — не бери пример с меня и не сломай лыжи. Здесь не более мили, и к тому времени, когда подойду я, ты успеешь прогреть мотор и согреть салон. Нет никакого смысла замерзать вдвоем.

— Нет! — решительно запротестовала она. — Мы вернемся вместе. Я…

— Джорджина, — он говорил очень тихо, что означало начинавший закипать в нем гнев. — Послушай, если мы пойдем вместе, то оба придем мокрыми, усталыми, замерзшими. Но если я заслужил это, то ты нет. Если мы поступим по‑моему, ты вскоре окажешься в тепле, да и я потом согреюсь гораздо быстрее. К тому же скоро наступит ночь. Пока не слишком темно, ты успеешь дойти до машины и включить фары, которые послужат мне ориентиром. Как только ты окажешься в тепле и в безопасности, ты посигналишь мне клаксоном, я буду спокоен, и это придаст мне силы. Ты поняла?

Да, она понимала, но доводы не убедили ее.

— Если мы пойдем вдвоем, мы по крайней мере будем вместе. А вдруг я тоже упаду и наткнусь на палку? Ты придешь к машине, а меня там не окажется. Что тогда, Илия? Я буду умирать от страха в одиночестве — и за себя, и за тебя!

Прищурившись, он секунду помолчал, но потом кивнул головой.

— Да, ты, конечно, права. — Он вновь огляделся, снял лыжи. — Хорошо, тогда сделаем вот как. Посмотри туда.

Круто обрываясь вниз, просека тянулась еще примерно с полмили. По обеим сторонам от нее стеной стояли огромные деревья, такие старые, что стволы их поросли седым мхом. Под ними, ограждая просеку, сугробами лежал снег. Эти деревья уже лет пятьсот никто не вырубал, и они стояли так плотно, что кроны их переплелись Толстый ковер игл не позволял снегу лежать ровно, словно мантией отделял его от земли.

— Машина стоит вон там, — указывая на восток, сказал Илия, — за поворотом холма, где кончается лес. Мы срежем угол и пройдем под деревьями по склону, а потом по нашим же следам обратно к машине. Помимо того, что это позволит нам сократить путь примерно на полмили, нам будет гораздо легче идти там, чем по глубокому снегу. Во всяком случае, легче для меня. Как только мы окажемся на дороге, ты сможешь снова встать на лыжи, а когда увидим машину, ты пойдешь вперед и заведешь мотор. Но нам следует спешить. Под этими деревьями и так мало света, а через полчаса зайдет солнце. После заката нельзя долго оставаться в лесу.

Взвалив на плечо лыжи Джорджины, он пошел вперед, и вскоре они сошли с просеки и оказались под сенью неподвижно стоявших деревьев.

Сначала идти было легко, и все было так хорошо, что она почти успокоилась. Но все же среди этих холмов что‑то продолжало угнетать ее. Возможно, все дело было в окружавшей их тишине, в ощущении, что века пролетают здесь подобно минутам и что кто‑то будто наблюдает за ними, поджидает в темноте. Поэтому она хотела только одного — как можно быстрее выбраться из леса, оказаться на открытом пространстве. Ей казалось, что Илия тоже испытывает подобные ощущения, так как, повинуясь какому‑то внутреннему чувству, он почти всю дорогу молчал, даже дыхание сдерживал. Так они продолжали двигаться вперед — от одного ствола к другому, стараясь обходить наиболее сложные участки Наконец они достигли того места, где из земли в разные стороны торчали обломки скалы, и им пришлось спускаться по почти отвесно стоявшим полуразрушенным камням, чтобы вновь оказаться на ровной площадке. В тот момент, когда он помогал ей перебраться через каменную преграду, они вдруг увидели под деревьями нечто явно сотворенное человеческими руками.

Они стояли на поросших лишайником каменных плитах, а перед ними был.., склеп? Во всяком случае, древние руины очень на него походили. Но откуда он здесь? Джорджина в страхе схватила Илию за руку. Нельзя было даже представить себе, чтобы такое место могло быть святым, а земля здесь освященной. Казалось, невидимые призраки наполняли воздух, двигались в нем, не задевая, однако, ни тончайших нитей паутины, ни свисавших сверху ветвей деревьев. Здесь царил невероятный холод — конечно, мороз к вечеру усиливался, но в этом месте стужа была особенной, возможно, потому, что сюда уже много веков никогда не заглядывало солнце.

Высеченная в монолите скалы гробница давно разрушилась. Массивные плиты крыши рухнули, а камни пола треснули и вывернулись из земли, поднятые разросшимися за столетия корнями деревьев. Сломанная каменная балка, когда‑то нависавшая над широким входом в склеп, завалилась на густо заросшие мхом руины боковой стены. На этой перемычке сохранились слабые очертания какого‑то герба, но что именно на нем изображено, в темноте рассмотреть было трудно.

Илия, всегда питавший слабость ко всякого рода древностям, встал на колени возле огромного обломка и начал счищать с него грязь, пытаясь разобрать, что там нарисовано.

— Ну‑ка, ну‑ка, что у нас здесь? — понизив голос, бормотал он.

Джорджина передернула плечами.

— Я ничего не хочу об этом знать. Это страшное место. Давай поскорее уйдем отсюда.

— Но посмотри! Здесь какие‑то геральдические знаки! Во всяком случае похоже на них. Вот, внизу видишь? Это.., дракон, так, кажется… Да, и передняя лапа его поднята вверх. А над ним.., не могу разобрать…

— Потому что солнце уже садится! — крикнула она. — С каждой минутой становится все темнее. — Не удержавшись, она все же подошла ближе и заглянула через его плечо. Изображение дракона было очень четким — это было высеченное из камня существо с гордо поднятой головой. — А это летучая мышь! — вскрикнула Джорджина — Летучая мышь, распростершая крылья над драконом!

Илия торопливо счищал грязь и лишайник с высеченного изображения. И вот наконец показался третий символ. Но в ту же минуту огромная балка, казалось, державшаяся очень крепко, сдвинулась и поползла вниз по боковой стене.

Оттолкнув Джорджину, Илия сам потерял равновесие. Пытаясь отползти назад, он непроизвольно вытянул перед собой ногу и она оказалась прямо под падающим обломком. Балка рухнула прямо на ногу. Крик мучительной боли, вырвавшийся изо рта Илии, хруст ломающихся костей и раздираемых тканей и кожи слились с ужасным воплем Джорджины.

Потом, к счастью для него, Илия потерял сознание. Она наклонилась, чтобы вытащить мужа из‑под балки, и увидела, что, несмотря на то, что камень сломал ему ногу, он не придавил его. Нижняя часть ноги свободно болталась, а когда она дотронулась до нее, нога неестественно вывернулась, но все же каким‑то чудом она не оказалась заваленной. И тут Джорджина увидела перелом и рукой ощутила раздробленную кость, торчавшую сквозь разорванные ткани тела и одежду. На нее брызнул фонтан крови.

Это было последнее, что она успела почувствовать, прежде чем упала в обморок. Нет, если уж быть совсем точной, она увидела еще кое‑что, но тут же забыла об этом, не успев даже упасть на землю. Она и сейчас не вспоминала — или не хотела вспоминать? — о третьем символе, высеченном на камне чуть выше дракона и летучей мыши, о том, который, казалось, продолжал злобно смотреть на нее даже тогда, когда она уже провалилась в темноту…

* * *

— Джорджи!? Мы приехали! — прервал поток воспоминаний голос Анны.

Бледная, с закрытыми глазами Джорджина, сидевшая на заднем сиденье, вздрогнула и выпрямилась. Она в тот момент как раз должна была вспомнить нечто такое, что очень хотела забыть навсегда, нечто, имевшее отношение к смерти Илии и к тому месту, где он погиб. Поэтому теперь она с облегчением вздохнула и через силу улыбнулась.

— Что, уже приехали? — она, казалось, с трудом подбирала слова. — Я.., я, должно быть, была далеко отсюда!

Анна завела огромную машину на стоянку позади церкви и остановилась. Потом обернулась к своей спутнице.

— С тобой все в порядке?

— Да, все хорошо, — кивнула в ответ Джорджина. — Наверное, я немного устала. Помоги мне, пожалуйста, вытащить кроватку.

Старая, с готическими арками и запыленными стеклами витражей церковь была построена из камня. Возле нее располагалось небольшое кладбище, надгробия которого покосились и заросли лишайником. Джорджина не выносила лишайники, особенно если они покрывали старинные, высеченные на камне надписи. Она отвернулась и постаралась как можно быстрее миновать кладбище и повернуть налево, за выступающий угол церкви, чтобы войти внутрь. Анне, которая вместе с ней несла дорожную кроватку, чтобы не отстать, пришлось бежать чуть ли не рысью.

— Боже правый! — протестующе вскрикнула она. — Мы что, опаздываем куда‑нибудь?

Однако они и в самом деле едва не опоздали. На ступенях церкви их уже ждал жених Анны — Джордж Лейк. Они жили вместе уже два года, но лишь недавно назначили день свадьбы, а сегодня собиралась стать крестными родителями Юлиана. В этот день должны были состояться несколько обрядов крестин. Как раз в тот момент, когда они подошли, завершился предыдущий обряд и из церкви выходили люди — родители, крестные, родственники и гости. Сияющая от счастья мать несла на руках младенца в крестильной одежде. Они буквально смели со ступеней Джорджа, он поспешил навстречу женщинам и взял у них из рук кроватку с ребенком.

— Я отстоял здесь уже всю службу и целых четыре крестильных обряда, до предела наслушался всего этого бормотания, воркотни, всплесков воды и детского плача. И думаю, что мы поступили правильно, решив, что только один из нас должен присутствовать здесь от начала и до конца. Но этот старый викарий — Боже мой! Ну до чего же нудный старый хрыч! Да простит меня Господь!

Джорджа и Анну легко можно было принять за брата и сестру, даже за двойняшек. Оба ростом примерно пять футов девять дюймов, оба полные, если не толстые, оба сероглазые блондины с мягкими тихими голосами. Дни их рождения разделяли всего лишь несколько недель, Джордж был Стрельцом, а Анна — Козерогом. Джордж имел обыкновение часто попадать впросак, но Анна, в полной мере обладавшая свойственным людям ее знака благоразумием, всегда выручала его. Издавна увлекавшаяся астрологией, она видела в этом свое предназначение в их взаимоотношениях.

Они вдвоем взялись за ручки дорожной кроватки и направились в церковь, предоставив Джорджине возможность привести себя в порядок. Одна из створок дубовых дверей под готической аркой, служившей входом в церковь, была приоткрыта. Но едва они поднялись по ступеням и оказались на площадке перед входом, невесть откуда взявшийся ветер вихрем закружил оставшиеся со вчерашнего дня конфетти и захлопнул дверь прямо перед их носом. Еще несколько минут назад пробивавшиеся сквозь неплотную облачность лучи солнца исчезли, тучи сгустились, окончательно скрыв солнечный свет, и вокруг заметно потемнело.

— Вроде бы еще не так холодно, чтобы пошел снег, — вопросительно глядя на небо, сказал Джордж. — Но мне кажется, он вот‑вот повалит!

— Или снег повалит, или дождь польет, как из ведра, — все еще дрожа от испуга, вызванного громким стуком двери, озадаченно ответила Анна.

— Да ну его к черту! — не выказывая никакого почтения к тому месту, где он находился, выругался Джордж. — Пошли внутрь!

Через секунду викарий распахнул перед ними дверь и появился на пороге. Это был очень худой пожилой человек, почти совсем лысый. Его большим преимуществом был высокий рост, позволявший смотреть на всех сверху вниз. Маленькие глазки сильно увеличивались толстыми линзами огромных очков, а крупный красный нос делал его лицо похожим на флюгер. Из‑за высокого роста и худобы викарий напоминал жука‑богомола, но одновременно было в нем что‑то совиное.

«Пташка божия!» — подумал про себя Джордж и усмехнулся. Но в то же время он отметил, что рукопожатие викария было теплым и мягким, хотя руки его заметно дрожали, и что улыбка его светилась добротой. Он обладал также определенной долей сдержанного остроумия.

— Очень рад, что вы приехали, — с улыбкой произнес он, словно бы обращаясь к Юлиану, лежавшему в дорожной кроватке. Ребенок не спал и смотрел на мир широко открытыми круглыми глазенками. Потрепав его по пухлому подбородку, викарий продолжал:

— Как говорится, молодой человек, всегда следует заранее приезжать на крестины, точно в срок — на собственную свадьбу и с как можно большим опозданием — на похороны.

Затем, уже нахмурившись, викарий уставился на дверь. Резкий порыв ветра унес с собой конфетти и стих.

— В чем же дело? — удивленно приподняв бровь спросил викарий. — Все это очень странно. Мне казалось, что шпингалет закреплен хорошо. В любом случае, ветер должен быть необычайно сильным, чтобы захлопнуть столь тяжелую дверь. Наверное, надвигается буря.

Викарий толкнул дверь и закрепленный внизу ее шпингалет, со скрежетом проехав по сделанной им же за долгие годы ложбинке в полу, провалился в специальное отверстие.

— Вот так‑то! — викарий удовлетворенно потер руки. «В конце концов не такой уж он и нудный старый хрыч», — одновременно подумали все трое, в то время как викарий вел их к купели.

В свое время старый священник крестил Джорджину, он же совершил над ней обряд венчания, а теперь ему было известно, что она вдова. Именно эту церковь много лет, до самой смерти, посещали ее родители, а ее отец являлся прихожанином этой церкви с самого детства. Не было никакой нужды в долгих приготовлениях, поэтому священник сразу же приступил к совершению обряда. Джорджина взяла младенца на руки, и он нараспев начал:

— Был ли ребенок крещен до этого?

— Нет, — покачала головой Джорджина.

— Возлюбленный, — проникновенно продолжал викарий, — хотя, как и все люди, зачатый и рожденный во грехе…

«Во грехе… — повторила про себя Джорджина, перестав вслушиваться в дальнейшие слова викария. — Юлиан не был зачат во грехе. — Эта часть службы всегда вызывала в душе у нее протест. — Какой же это грех? Он был зачат в любви и радости, в сладостном поту наслаждения — разве что само это наслаждение следует считать грехом…»

Она взглянула на Юлиана. Он не спал и внимательно смотрел на викария, бормотавшего по книге слова молитвы. На лице его застыло странное выражение. Оно отнюдь не было бессмысленным или безучастным. Скорее напряженным. Но все дети смотрят по‑разному.

— ., и обрати свой милостивый взор на это дитя, омой его, очисти от греха и освяти Святым Духом, чтобы он, будучи…

Святой Дух! Духи, обитавшие под неподвижными деревьями на крестообразных холмах, содрогнулись, зашевелились. Но они отнюдь не были святыми! Это были нечистые духи!

Раздался отдаленный раскат грома и высокие витражные окна осветила молния, потом за ними наступила еще большая темнота. Над купелью горел свет, викарию его было вполне достаточно для продолжения обряда. Глядя сквозь толстые линзы очков, он читал свою книгу, но вдруг заметно вздрогнул — ему показалось, что в церкви стало значительно холоднее.

Старик на секунду умолк, оторвал глаза от книги и моргнул. Оглядев стоявших перед ним троих взрослых людей, он перевел взгляд на младенца, внимательно всмотрелся в него и заморгал чаще. Потом скользнул взглядом по окнам, посмотрел на свет, горевший над купелью. Несмотря на то, что он дрожал от холода, на лбу и верхней губе у священника выступили капельки пота.

— Я.., я… — начал он.

— С вами все в порядке? — взяв викария под руку, с беспокойством спросил Джордж.

— Холодно… — старик силился улыбнуться, но выглядел при этом совершенно больным. Казалось, ему трудно открывать рот — губы будто прилипли к вставным зубам, но он все же начал оправдываться:

— Прошу прощения, но в этом поистине нет ничего удивительного. Здесь всегда так сыро. Но не волнуйтесь, я не подведу вас. Сейчас я закончу обряд. Просто все произошло так быстро. — На лице его появилась слабая улыбка, больше походившая на гримасу.

— После того как вы закончите, — сказала Анна, — вам следует провести остаток дня в постели!

— Я так и сделаю, дитя мое, — ответил викарий и заплетающимся языком продолжил чтение.

Джорджина не произнесла ни слова. Во всем этом ей виделась какая‑то странность. Может ли церковь выражать неодобрение? Эта, во всяком случае, выражала. С момента их приезда сюда она относилась к ним враждебно. Викарий тоже чувствовал это — вот почему ему стало плохо. Но он не мог понять, что происходит.

«Как же мне узнать, в чем тут дело? — размышляла Джорджина. — Чувствовала ли я что‑либо подобное прежде?»

— ..они привели малых детей ко Христу, чтобы он прикоснулся к ним, а его апостолы с упреком обратились к тем, кто привел их…

Джорджине казалось, что в церкви стоит гул возмущения и недовольства, что она старается изгнать нежеланных гостей из своих стен. Нет.., скорее, она пытается изгнать… Юлиана? Взглянув на ребенка, она увидела, что он тоже смотрит на нее, а на лице его блуждает свойственная всем младенцам неопределенная улыбка. Но глаза его смотрели пристально, неподвижно, не мигая. Внимательно присмотревшись, она заметила, что эти такие дорогие для нее глаза повернулись и теперь обратились на викария. В этом не было бы ничего странного, если бы они не смотрели столь пристально и осмысленно.

«Юлиан — обычный ребенок! — Джорджина мысленно спорила сама с собой, с давно мучившими ее ощущениями. — Он самый обычный ребенок!» Малышни в чем не виноват, все дело только в ней. Она не имеет права винить его в том, что случилось с Илией!

Она взглянула на Джорджа и Анну, и они ободряюще улыбнулись ей в ответ. Неужели они не чувствовали холода, не ощущали странности происходящего? Похоже, они решили, что она беспокоится о викарии, о том, сумеет ли он довести до конца службу. Может быть, они и чувствовали, что в церкви очень сыро, но едва ли что‑либо еще, кроме этого.

Джорджину же мучило нечто большее, чем холод, как, впрочем, и викария. Он механически, монотонно, как робот, читал слова службы, пропуская строки и торопясь побыстрее закончить. При этом он избегал смотреть на кого‑либо, в особенности на Юлиана, немигающий пристальный взгляд которого он по‑прежнему на себе ощущал.

— Возлюбленные мои, — продолжал бормотать старик, обращаясь теперь к крестным родителям, Анне и Джорджу, — вы принесли сюда этого младенца, дабы он был окрещен…

«Я должна прекратить это! — В душе у Джорджины рос ужас, мысли ее путались. — Должна, прежде чем это — что именно? — произойдет!»

— ..дабы очистить его от грехов, освятить… Снаружи, теперь уже намного ближе, загрохотал гром. Яркие молнии осветили западные окна церкви, и отблески их разноцветным калейдоскопом заиграли на внутреннем убранстве церкви. Люди, стоявшие вокруг купели, стали сначала золотыми, потом зелеными и, наконец, малиновыми. Лежавший на руках у Джорджины Юлиан был кроваво‑красным, казалось, что и глаза его, прикованные к викарию, налились кровью.

В дальнем конце церкви, под кафедрой, лениво шаркал метлой по каменным плитам могильщик, подметавший пол и до сих пор никем не замеченный. Вдруг он без какой‑либо видимой причины бросил метлу, стянул с себя фартук и почти бегом кинулся прочь из церкви. Было слышно, как он сердито бормотал себе что‑то под нос. Очередная вспышка молнии осветила его сначала голубым, потом зеленым и, наконец, ослепительно белым светом — что было похоже на изображение на негативной пленке. Но вот он достиг двери и скрылся из вида.

— Чудак! — нахмурившись, проводил его взглядом несколько пришедший в себя викарий. — Он убирает церковь, потому что, как он утверждает, чувствует в себе «призвание» к этой работе.

— Может быть, продолжим? — Джордж был сыт по горло всякого рода задержками.

— Конечно, конечно, — старик викарий вновь уставился в книгу и успел прочитать еще несколько строк. — Э‑э‑э.., обещайте, что станете его поручителями, и он отречется от дьявола и деяний его и навсегда поверит…

Юлиану, похоже, все это тоже надоело. Он засучил ножками и собрался с силами, чтобы огласить церковь громким криком. Личико его надулось и стало синеть, что, несомненно, означало крайнюю степень неудовольства и гнев, вот‑вот готовый вырваться наружу. Джорджина не могла подавить вздох облегчения. Все‑таки Юлиан был всего лишь беззащитным маленьким ребенком…

— ..плотские побуждения.., был распят, умерщвлен и погребен, чтобы он прошел через ад, а на третий день воскрес, чтобы он…

«Всего лишь ребенок, — думала между тем Джорджина, — в жилах которого течет кровь Илии и моя, и.., и?..»

— ..быстрый и мертвый?

Прямо над церковью раздался оглушительный раскат грома.

— ..воскрешение плоти и вечную жизнь после смерти?

— Веруем во все вышесказанное, — хором, заставив Джорджину вздрогнуть, ответили Анна и Джордж.

— Да будет, следовательно, окрещен он в нашей вере?

— Таково его желание, — снова раздались голоса Анны и Джорджа.

Однако Юлиан вдруг громко запротестовал. От его крика, казалось, задрожали стены и крыша, и он с поразительной для младенца силой забился на руках у тщетно пытавшейся его успокоить матери. Старый викарий почувствовал, что надвигается беда. Он не знал, в чем именно она будет заключаться, но был уверен в ее неизбежности, а потому решил не тянуть с завершением обряда и взял ребенка из рук Джорджины. Белые крестильные одежды Юлиака светились неоновым светом, а сам он розовым комочком дрожал и бился в их складках.

Стараясь перекричать вопящего младенца, викарий обратился к Джорджу и Анне.

— Нареките это дитя.

— Юлиан, — коротко и просто ответили оба. Он кивнул головой.

— Юлиан. Крещу тебя во имя… — Он замолчал и посмотрел на ребенка. Привычным движением правой руки он зачерпнул воду из купели и окропил ребенка.

Юлиан продолжал вопить. Кроме этого вопля ни Джордж, ни Анна, ни Джорджина ничего не слышали. Передав ребенка священнику, Джорджина вдруг почувствовала себя свободной, отстранилась от происходящего и как будто со стороны ожидала того, что должно случиться. Ее все это не касалось, она всего лишь наблюдатель, а священник пусть сам несет свое бремя при исполнении обряда. Она слышала лишь крик Юлиана, но сознавала при этом, что вот‑вот произойдет нечто из ряда вон выходящее.

В крике младенца викарию вдруг послышались новые нотки. Это был уже не плач ребенка, а рев дикого зверя.

Часто моргая и раскрыв от удивления рот, он переводил взгляд с одного лица на другое.

Джордж и Анна натянуто улыбались, а Джорджина выглядела какой‑то маленькой и потерянной, совершенно измученной. Потом взгляд его вновь упал на Юлиана. Младенец яростно, поистине по‑звериному рычал! Крик его был маскировкой, за которой скрывались ужасные звуки ада!

Дрожащей, как лист на ветру, рукой старик зачерпнул немного воды, смочил ею лобик ребенка и пальцем начертил на нем крест. Святая вода подействовала, как ядовитая кислота.

— Нет! — раздался громогласный вопль. — Не смей возлагать на меня крест, ты, коварный христианский пес!

— Что это?.. — викарию показалось, что он сходит с ума. За толстыми стеклами очков глаза его выкатились из орбит.

Никто из присутствовавших не слышал ничего, кроме детского крика, который вдруг словно по волшебству смолк. В наступившей абсолютной тишине старик и младенец пристально глядели друг на друга.

— Что это?.. — теперь уже шепотом повторил викарий. И вдруг на его глазах на лбу ребенка возникли две выпуклости, словно два пузыря, готовые вот‑вот лопнуть. Потом кожа раскрылась, и из‑под нее появились два тупых искривленных рога. Челюсти Юлиана вытянулись, как у собаки, раскрылись, и в красной пасти задрожал змеиный язык. Дыхание этого существа было смрадным, как воздух могилы, а глаза зеленовато‑желтого, серного, цвета, словно огнем, жгли лицо викария.

— Иисус! — вскрикнул старик. — Великий Боже! Кто же ты? — и он выронил из рук ребенка. Вернее, едва не выронил, поскольку Джордж, внимательно наблюдавший за ним, заметил, что глаза викария остекленели, тело обмякло и кровь отлила от его лица. Прежде чем старик рухнул на пол, Джордж успел шагнуть к нему и подхватить Юлиана.

Анна бросилась к старику и, схватив за руку, смягчила падение, мягко уложив его на пол. Джорджина едва стояла на ногах. Она, как и Джордж с Анной, ничего не видела и не слышала, но она была матерью Юлиана. Она чувствовала, что что‑то должно произойти, и теперь понимала, что это уже случилось. В тот момент, когда в церковный шпиль ударила молния и раздался оглушительный, невероятной силы раскат грома, она потеряла сознание.

А гром все гремел и гремел…

И вдруг наступила тишина. Понемногу начало светлеть, со стропил осыпалась пыль. Джордж и Анна, бледные, как привидения, задыхаясь от ужаса, смотрели друг на друга в полумраке церкви.

А на руках у крестного отца словно ангелочек лежал Юлиан…

* * *

Джорджина после всего произошедшего целый год не могла прийти в себя. Все это время Юлиан жил со своими крестными родителями, но к концу года у них родился собственный ребенок, потребовавший от них внимания и заботы. Джорджину лечили в каком‑то частном санатории. Ее болезнь никого особенно не удивила — долго назревавший в ней нервный срыв все‑таки произошел, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Джордж, Анна и другие друзья часто навещали ее, но никто и никогда не упоминал при этом ни о прерванном обряде крещения, ни о смерти старого викария.

С ним произошел своего рода удар. Здоровье его давно было слабым. После того, как он без памяти упал в церкви, он прожил всего несколько часов. Джордж сопровождал его в «скорой помощи» до больницы и оставался с ним до самой смерти. Прежде чем навсегда покинуть этот мир, викарий пришел в сознание.

Взгляд его широко раскрывшихся глаз остановился на Джордже, и в них отразились воспоминания и одновременно неверие в реальность произошедшего.

— Все в порядке, — успокаивающе похлопывая старика по руке, сказал Джордж. — Успокойтесь, вы в надежных руках.

Но в ответ тот лишь крепко вцепился в него.

— В хороших руках! В хороших руках? Боже мой! — Сознание викария, казалось, прояснилось. — Мне снился сон.., сон.., шел обряд крещения. И вы были там. — Слова его прозвучали почти как обвинение.

Джордж улыбнулся.

— Должен был состояться обряд крещения, — ответил он. — Но не волнуйтесь, вы сможете завершить его, когда поправитесь.

— Так это было на самом деле? — старик попытался сесть. — На самом деле?

С помощью медсестры Джорджу удалось удержать его и уложить обратно на подушки. Потом викарий вдруг как‑то обмяк, лицо исказила судорога. Медсестра бросилась за врачом. Продолжая конвульсивно дрожать, викарий согнутым пальцем поманил к себе Джорджа. Лицо его позеленело от страха.

Джордж наклонился, приложив ухо к губам викария, чтобы услышать его слабый шепот.

— Крестить его? Нет‑нет, вы не должны это делать! Сначала.., сначала изгоните из него нечистого духа!

Это были последние слова в его жизни. Джордж никому ничего не рассказал, решив, что старик просто помешался.

Спустя неделю после крещения на лбу маленького Юлиана вдруг появилось множество крошечных белых прыщиков. Вскоре они сами по себе подсохли и исчезли, оставив после себя едва заметные, похожие на веснушки отметины…

* * *

Глава 5 ↑

— Он был таким забавным малышом! — смеясь, говорила Анна Лейк, тряхнув головой и подставляя лицо проникавшему сквозь полуоткрытое окно машины ветру, трепавшему ее белокурые волосы. — Ты помнишь тот год, когда он жил у нас?

Был конец лета 1977 года, и они направлялись в гости к Джорджине и Юлиану, собираясь провести с ними неделю. В последний раз они виделись с ними два года назад. Джорджу мальчик показался тогда несколько странным, и он неоднократно говорил об этом — конечно же, не Джорджине и тем более не Юлиану. Он поделился своими наблюдениями с Анной, когда они остались наедине.

— — Забавный малыш? — он удивленно приподнял бровь. — Думаю, можно называть это и так. Но я бы скорее назвал его странным. И насколько я мог судить во время нашего последнего визита, он мало изменился с тех пор. Странный ребенок превратился в странного юношу.

— Ну, Джордж! Это же просто смешно. Все дети так не похожи друг на друга. Просто Юлиан чуть больше отличается от остальных. Вот и все.

— Послушай, — начал Джордж. — Когда этот ребенок появился у нас, ему не исполнилось еще и двух месяцев, но у него уже были зубы! Острые, как иглы, зубы! И, помнится, Джорджина говорила, что он родился с ними. Вот почему она не могла кормить его грудью.

— Джордж! — укоризненно, даже немного резко, прервала его Анна, напоминая о том, что на заднем сиденье машины сидит Хелен, их дочь, — очаровательная, в некоторых отношениях не по летам развитая шестнадцатилетняя девушка.

Хелен намеренно громко вздохнула и обратилась к матери.

— Мама! Мне уже давно известно, для чего существует женская грудь, помимо того что естественным образом привлекает к себе внимание противоположного пола. Пора бы тебе перестать считать эту тему запретной для меня, исключить ее из списка табу!

— Список табу! — усмехнулся Джордж.

— Джордж! — на этот раз еще резче одернула его Анна.

— На дворе тысяча девятьсот семьдесят седьмой год! — саркастически произнесла Хелен. — Но об этом по‑прежнему не следует знать! Во всяком случае в этой семье. Я имею в виду — о том, что кормить ребенка грудью вполне естественно. Или я не права? Более естественно, чем позволять тискать ее, сидя в заднем ряду какого‑нибудь захудалого кинотеатришки.

— Хелен! — Анна обернулась к дочери и гневно сжала рот — Это было так давно! — Джордж полупечально‑полунасмешливо взглянул на жену.

— Что было? — быстро спросила она.

— Когда я в последний раз тискался в киношке, — ответил он.

— Это все твое воспитание! — в негодовании обратилась к мужу Анна. — Ты всегда обращался с ней, как со взрослой.

— Потому что она почти взрослая, — ответил он. — Анна, дорогая, мы можем руководить ими только до определенной поры, а потом у них начинается своя, самостоятельная жизнь. Хелен здоровая, умная, веселая и красивая девушка, и она не курит марихуану. Она уже четыре года носит бюстгальтер, и каждый месяц у нее…

— Джордж!!!

— Табу! — хихикнула Хелен.

— Так или иначе, — в голосе Джорджа послышалось раздражение, — мы говорили не о Хелен, а о Юлиане. Хелен, я считаю, вполне нормальная девушка. А вот ее кузен, точнее двоюродный кузен, — нет.

— В чем конкретно? — возразила ему Анна. — Приведи мне хотя бы один пример! Ты говоришь, что он ненормален. В чем именно это проявляется? Его интеллект выше или ниже нормального?

— Как только речь заходит о Юлиане, — вмешалась в разговор Хелен, — у вас всегда дело кончается ссорой. Неужели он действительно стоит того?

— Любимчик твоей матери, — бросил через плечо Джордж. — Джорджина — ее кузина, а Юлиан — сын Джорджины. А это значит, что они неприкасаемы. Твоя мать отказывается признать очевидное, вот и все. Это касается любого из ее друзей — она и слова плохого о них не хочет слышать. Достойное похвалы свойство. Но я всегда называю вещи своими именами. Я считаю, и всегда считал, что Юлиан слегка не в себе. Я всегда говорил, что он со странностями — Ты считаешь, что он педераст? — спросила Хелен — Хелен! — протестующе воскликнула мать — Но это словечко я слышала от тебя! — тотчас же возразила ей Хелен. — Ты сама называла геев педерастами!

— Я никогда не говорила о.., гомосексуалистах! — в ярости закричала Анна. — А уж тем более с тобой.

— Я слышала, как однажды в разговоре с тобой папа отозвался о ком‑то в том смысле, что он распутен, как лишенный сана викарий, — спокойно возразила Хелен. — А ты ответила: «Как, неужели он педераст?»

Анна резко обернулась к дочери и, несомненно, дала бы ей пощечину, если бы только могла дотянуться.

— Значит, в будущем, прежде чем вести взрослые разговоры, нам следует запирать тебя в комнате? — покраснев от злости, спросила Анна. — Ты просто несносная девчонка!

— Наверное, тебе именно так и следовало бы поступить, — Хелен тоже готова была вспылить, — прежде чем я научилась употреблять разные словечки!

— Ну, будет вам, будет! — успокаивающе заговорил Джордж. — Все ясно. Вы забыли, что мы едем отдыхать? Я, наверное, сам виноват, но Юлиан всегда вызывал во мне раздражение. Я и сам не знаю почему. К счастью, он, как правило, избегает встречаться с нами, когда мы приезжаем. Надеюсь, так будет и на этот раз. Я, во всяком случае, буду чувствовать себя спокойнее. Он не относится к числу симпатичных мне людей. А что касается его воспитания и умственных способностей, — (Хелен едва удержалась, чтобы не прыснуть со смеху), — ничего не могу сказать. Но ведь в свое время его вышвырнули из школы, и…

— Не правда! — Анна попыталась высказать свое мнение. — Его никто не вышвыривал! Он опередил всех и сдал экзамены на год раньше, получив квалификации по всем предметам Разве обладание выдающимися умственными способностями свидетельствует о том, что человек ненормален, или о том, что он.., гомосексуалист? Боже упаси( Сидящая здесь мисс Всезнайка имеет пару приличных баллов по не самым главным в школе предметам и при этом, видимо, считает себя почти что энциклопедически образованным человеком. Что ж, в таком случае Юлиана следует считать гением! Джордж, а какие квалификации у тебя?

— Не понимаю, какое это имеет отношение к нашему разговору, — ответил он. — Но, насколько я слышал, среди выпускников университета гораздо больше геев, чем среди выпускников всех школ вместе взятых. И…

— Джордж, ты не ответил на мой вопрос.

— Ты же знаешь, я производственник, — со вздохом ответил Джордж. — И в этой области у меня вполне достаточно квалификации и знаний. Я владею практически всеми специальностями. Потом я стал инженером и вкалывал на своего босса, зарабатывая для него кучу денег, пока, наконец, не завел собственное дело. Но в любом случае…

— Я говорю об академических знаниях, — настаивала на своем Анна.

Джордж молча продолжал вести машину, глубоко вдыхая теплый воздух, лившийся сквозь открытое окно салона.

— Здесь мы с тобой равны, дорогая, — через некоторое время раздался его голос.

— Значит никаких! — торжествующе воскликнула она. — Следовательно, Юлиан умнее нас всех вместе взятых! Во всяком случае, если судить по документам. Уверяю вас, что пройдет немного времени — и он еще покажет, на что способен. Ну да, конечно, я согласна, что он чересчур уж тихий, что он двигается, как привидение, что он с меньшим энтузиазмом и активностью воспринимает жизнь, чем это свойственно молодым людям в его возрасте. Но Бога ради, будьте к нему снисходительны! Вспомните, что у него была нелегкая жизнь! Он никогда не знал своего отца. Джорджина, растившая его одна, после смерти Илии так до конца и не оправилась. Двенадцать лет, все свое детство, он провел в старинном мрачном особняке. Стоит ли удивляться, что он вырос несколько замкнутым?

Кажется, она выиграла этот бой. Ни Джордж, ни Хелен не возразили ей ни слова и, судя по всему, потеряли всякий интерес к спору. Анна попыталась найти другую тему для разговора, но, так ничего и не придумав, спокойно откинулась на сиденье.

Замкнутый… Хелен задумалась. Это Юлиан‑то замкнутый? Может быть, мама хотела сказать — отсталый? Нет, она, конечно же, не это имела в виду. Застенчивый? Робкий? Да, скорее всего, она именно таким его и считает. Тем, кто знает его недостаточно хорошо, он действительно может показаться чересчур уж скромным. Однако Хелен во время их прошлого визита к тете два года назад имела возможность узнать его получше. Да и то она сомневалась в том, что вполне изучила его. Как ни странно, она едва ли знает, каков он на самом деле. Хелен улыбнулась про себя. Пусть лучше они продолжают считать его таким. По крайней мере они спокойно будут оставлять их наедине.

Нет, Юлиан, конечно, не был геем в полном смысле этого слова, хотя иногда, возможно…

Да.., это было два года назад…

Хелен пришлось потратить немало сил и времени, прежде чем она заставила его разговаривать с собой. Она хорошо помнила, при каких обстоятельствах это произошло.

Они приехали тогда на десять дней. Был чудесный субботний день, второй день их пребывания в гостях. Родители и тетя Джорджина отправились в Салкомб — позагорать и искупаться в море. Юлиан и Хелен остались в доме одни. Он возился и играл со щенком восточноевропейской овчарки, а она занялась обследованием парка, огромного скотного двора, полуразрушенных старых конюшен и темных густых зарослей вокруг. Юлиан не любил купаться, он ненавидел яркое солнце и море, а Хелен готова была делать все что угодно, только бы родителей не было рядом.

Она нашла Юлиана в холодной мрачной библиотеке. Он был один, если не считать весело скакавшего возле его ног щенка. Хелен настойчиво звала его погулять вместе с ней, но он в ответ лишь упрямо качал головой, наотрез отказываясь от приглашения.

Неуклюже развалившись на канапе, он одной рукой трепал свисавшие в разные стороны уши щенка, а в другой руке держал книгу, и в этой единственной во всем доме комнате, куда никогда не заглядывало солнце, казался очень бледным.

— Ну почему ты не хочешь пойти? Ты мог бы мне все здесь показать.

— Он устает от долгих прогулок, — ответил он, указав на щенка. — Лапы еще не окрепли. А я моментально обгораю на солнце, поэтому не люблю бывать на нем. И потом, ты же видишь — я читаю.

— Не очень‑то с тобой весело, — делая вид, что обиделась и надув губы, протянула она. — А что, на сеновале все еще лежит солома?

— На сеновале? — удивленно переспросил Юлиан. Лицо его, выделявшееся светлым пятном на фоне темного бархата канапе, никак нельзя было назвать некрасивым. — Да я там сто лет уже не был.

— А что это ты читаешь? — она присела рядом с ним и потянула к себе книгу, но он крепче сжал длинные пальцы выглядевшей очень мягкой и нежной руки и не позволил ей взять том, который читал.

— Это не для маленьких девочек, — ответил он, не меняя выражение лица.

Разочарованная неудачей, она тряхнула волосами и стала оглядываться вокруг. Комната была просто огромной и была разделена посередине, как это обычно делается в общественных библиотеках. Высокие, от пола до потолка, стеллажи были заставлены книгами. Они закрывали все стены, в которых были ниши, тоже забитые множеством томов. Пахло сыростью и пылью, старинными фолиантами. Воздух был до такой степени насыщен этими запахами, что даже дышать было страшно — казалось, если вдохнешь, легкие наполнятся буквами, словами, чернилами, частичками бумаги и клея.

В одном из углов комнаты стоял узкий неглубокий шкаф с открытыми дверцами. На ковре остался след от стремянки, указывающий, к какому именно стеллажу тащил ее Юлиан. Книги, стоявшие на его верхней полке, с трудом можно было разглядеть во мраке, царившем под потолком, затянутым пыльными нитями паутины. Однако в отличие от книг, ровными рядами расположенных на нижних полках, книги наверху стояли кое‑как, лежали неаккуратными стопками. Такое впечатление, что пользовались ими часто и перебирали совсем недавно.

— Вот как? Значит, я маленькая девочка? А ты кто же тогда? Между нами всего лишь год разницы… — Она подошла к стремянке и стала подниматься наверх.

Кадык у Юлиана дернулся, он отбросил в сторону книгу и вскочил на ноги.

— Оставь в покое верхнюю полку, — ровным голосом произнес он, подходя к лестнице.

Не обращая на него никакого внимания, Хелен принялась вслух читать названия книг.

— Коатес. «Магнетизм человека, или Как гипнотизировать»… Фу! Ерунда какая‑то! «Ликан…» «Ликантропия…» Это еще что? «Эротические откровения»… — Она восторженно захлопала в ладоши. — Это что, непристойные картинки, Юлиан? — Взяв книгу с полки, она раскрыла ее и тихо вскрикнула. Черно‑белые рисунки на открывшейся странице были скорее отвратительными, чем эротическими.

— Положи на место! — прошипел стоявший внизу Юлиан.

Поставив книгу обратно, Хелен стала читать другие заглавия:

— «Вампиризм!» Ого! «Сексуальные возможности сатиров и нимфоманок», «Садизм и другие сексуальные отклонения», «Существа‑паразиты»… Какое разнообразие! На этих старых книгах совсем нет пыли. Ты что, часто читаешь их, Юлиан?

— Слезай оттуда! — приказал он и тряхнул лестницу. Голос его был очень тихим, но в нем прозвучала угроза, при этом он был таким низким, почти утробным, какой ей никогда прежде не приходилось слышать. Он мог принадлежать взрослому мужчине, но не юноше. Хелен взглянула на него сверху вниз.

Юлиан стоял прямо под ней, его поднятое кверху лицо находилось где‑то на уровне ее коленей. Глаза походили на две черные дыры, проделанные в нарисованном на бумаге лице, а зрачки отсвечивали подобно черному мрамору. Она внимательно всматривалась в это лицо, но никак не могла встретиться с Юлианом взглядом, потому что он избегал смотреть на нее.

— Что ж, теперь я верю, что ты действительно испорченный молодой человек, Юлиан, — стараясь поддразнить его, сказала Хелен. — Эти книги.., и все остальное… — Теперь она была довольна, что из‑за жары надела короткое платье.

Он отвернулся, провел рукой по лбу и отошел.

— Ты.., ты хотела сходить на скотный двор… — Голос его вновь стал мягким и тихим.

— А можно? — Хелен спрыгнула с лестницы. — Я обожаю старинные коровники. Но твоя мама говорила, что это небезопасно.

— Думаю, что вполне безопасно, — ответил он. — Джорджина беспокоится по любому поводу. — С самого детства он называл мать Джорджиной, и она никогда против этого не возражала.

Они прошли по неприбранному дому. У самого выхода Юлиан извинился и сказал, что должен на минутку зайти в свою комнату. Когда он вернулся, на нем были темные очки и мягкая шляпа с широкими полями.

— Ты выглядишь прямо как бледнолицый мексиканский разбойник, — сказала шедшая впереди Хелен. Вместе с вертящимся под ногами щенком они направились на скотный двор.

В действительности он представлял собой обычную каменную пристройку, внутри которой деревянный настил на высоких столбах образовывал нечто вроде сеновала. Рядом находились конюшни, совершенно заброшенные, представлявшие собой не более чем скопление прижавшихся друг к другу полуразрушенных строений. Еще пять или шесть лет назад Бодеску позволяли местному фермеру держать здесь зимой своих лошадей. В коровнике он хранил для них сено.

— И зачем вам такое большое поместье? — спросила Хелен, когда они вошли в коровник, внутри которого в лучах солнечного света плясали пылинки, а в углах копошились и скреблись мыши.

— Что ты сказала? — не сразу откликнулся Юлиан, мысли которого в этот момент витали где‑то далеко.

— Я говорю о поместье, обо всем поместье в целом. И об этой высокой каменной стене вокруг. Сколько у вас земли внутри этих стен? Около трех акров?

— Больше трех с половиной, — ответил он.

— Огромный неуютный дом, старые конюшни, коровники, заросшие пастбища и даже тенистый густой лес, по которому можно гулять, любуясь красками осени! Я спрашиваю, зачем нужно такое большое пространство для жизни двоих самых обычных людей?

— Обычных? — удивленно переспросил он, влажно блеснув глазами за толстыми линзами очков. — Значит, ты считаешь себя обычным человеком?

— Конечно.

— А я нет. Я считаю, что ты вполне уникальная личность. Как, впрочем, и я, и Джорджина, и другие, — все мы непохожи друг на друга. — Он говорил, судя по всему, совершенно искренне, даже несколько агрессивно, как будто стараясь заранее предупредить любые возможности возражения со стороны Хелен. Потом вдруг успокоился и пожал плечами. — Так или иначе, речь не идет о том, нуждаемся мы в таком поместье или нет. Оно наше, вот и все.

— Но откуда оно у вас? Я уверена, что вы не могли купить его. Ведь на свете столько мест, где жить намного.., ну, скажем, легче.

Огибая сваленные в кучи старые сланцевые плитки и перешагивая через разбросанный по вымощенному полу сломанный и ржавый инвентарь, Юлиан подошел к подножию деревянной лестницы.

— Вот он, сеновал, — сказал он, обернувшись и обратив к Хелен внимательный взгляд темных глаз. Она не могла их видеть, но всем существом чувствовала этот взгляд.

Он двигался иногда так плавно, что казалось, будто он ходит во сне. Именно таким образом он осторожно, шаг за шагом, стал подниматься по ступеням.

— Здесь и в самом деле еще лежит солома, — проговорил он лениво, намеренно растягивая слова.

Хелен следила за ним, пока он не скрылся из вида. В нем чувствовался какой‑то неутоленный голод. Отец считал его мягким, почти что женственным, но Хелен думала по‑другому. Он казался ей обладающим разумом диким зверем, волком, действующим ненавязчиво, исподтишка, будучи всегда настороже в ожидании подходящего случая…

Она почувствовала, как внутри у нее все напряглось, и, прежде чем последовать за ним, несколько раз глубоко вдохнула.

— Теперь я вспомнила! Этот дом принадлежал твоему прадедушке, так ведь? — сказала она, осторожно поднимаясь по лестнице.

Наконец она оказалась на сеновале, где потемневшее от времени, пропитанное пылью сено было собрано в три пирамидальных стожка. С одной стороны чердак был открыт, и от дождя и непогоды защищен выступающими частями фронтона. Сквозь щели в крыше на сеновал проникали тонкие лучики солнца, в которых плясали пылинки. Желтые пятна солнечного света видны были на полу.

Перочинным ножом Юлиан разрезал веревки, скреплявшие один из стожков, самый высокий. Словно раскрывшаяся древняя книга, он развалился на части, и Юлиан принялся руками разгребать сено.

«Это похоже на цыганскую постель, — подумала Хелен, — или на ложе распутника».

Она упала лицом вниз в сено, сознавая, но совершенно не заботясь о том, что платье при этом задралось, открыв трусики. Она не сделала даже попытки поправить его, но вместо этого слегка раздвинула и вытянула ноги и выгнула спину. Ей удалось создать впечатление, что движение было совершенно непроизвольным, хотя на самом деле это было далеко не так.

Она чувствовала, что неподвижно стоявший за ее спиной Юлиан внимательно наблюдает за ней, но не обернулась, а положила на руки подбородок и принялась смотреть на улицу сквозь открытый конец чердака. Отсюда хорошо были видны стена, ограждающая территорию поместья, извилистая дорога и лесные заросли. Тень Юлиана закрыла солнце, и Хелен затаила дыхание. Раздался шорох сена.., он подкрался, словно лесной волк, и стоял теперь прямо над ней.

Мягкая шляпа упала слева, затем в шляпе оказались темные очки, а сам он опустился на сено справа от Хелен, как бы случайно обняв ее рукой. Движение было будто непроизвольным, а прикосновение руки — легким, как перышко, и в то же время ей показалось, что ее придавила железная балка. Юлиан лежал подперев голову рукой, он оказался чуть впереди нее, и ему должно было быть очень неудобно вот так обнимать ее. Руку, протянутую к ней, ему приходилось держать на весу, и она от напряжения начинала уже подрагивать, но он, казалось, не обращал на это внимания.

— Да, имение принадлежало прадедушке, — наконец, ответил он на ее вопрос. — Он жил и умер здесь. Оно перешло по наследству к матери Джорджины. Ее мужу, моему деду, здесь не нравилось, поэтому они сдали его в аренду и переехали в Лондон. Когда родители Джорджины умерли, имение перешло к ней, но к тому времени оно было передано в пожизненное пользование какому‑то старому полковнику, жившему в нем. В конце концов умер и он. И тогда Джорджина решила продать имение. С этой целью она приехала сюда, взяв меня с собой. Мне тогда, кажется, не исполнилось и пяти лет, но я помню, что мне здесь очень понравилось и я сказал об этом Джорджине, добавив, что с удовольствием жил бы здесь. Джорджине эта идея пришлась по душе.

— Ты действительно необыкновенный человек, — сказала Хелен. — Я абсолютно ничего не помню о том времени, когда мне было пять лет.

Рука Юлиана при этом соскользнула вниз и коснулась ее бедра у самого основания. Хелен почувствовала, что его пальцы буквально излучают электрический ток. Она понимала, что на самом деле такого быть не могло, но ощущение не проходило.

— А я все помню почти с момента своего рождения, — ответил он. Голос его звучал напряженно, казалось, гипнотизировал ее. А может быть, и впрямь было в нем нечто гипнотическое? — Иногда мне даже кажется, что я помню то, что происходило еще до моего рождения.

— Что ж, возможно, этим и объясняется твоя «неординарность», — сказала Хелен. — Но какое отношение это имеет ко мне, что делает незаурядной меня?

— Твоя невинность, — мурлыкающим голосом немедленно отозвался он. — И твое желание лишиться ее. — Рука его нежно поглаживала, ласкала ее ягодицы и ложбинки под ними, пальцы были наэлектризованы до предела.

Хелен зажала в зубах травинку и со вздохом перевернулась на спину. Платье ее поднялось еще выше. Не глядя на Юлиана, она широко раскрытыми глазами изучала косо лежавшие ряды черепицы. Когда она повернулась, Юлиан лишь чуть приподнял руку, но не убрал ее.

— Мое желание лишиться невинности? Почему ты так решил? — Тем не менее про себя Хелен подумала:

«Потому что это слишком очевидно».

— Я читал об этом. Все девушки твоего возраста хотят этого.

Она не заметила, когда это произошло, но голос Юлиана изменился. Это был вновь голос взрослого мужчины — низкий, глубокий, мрачный.

Его рука легла ей на живот, задержалась возле пупка, потом скользнула вниз и проникла под резинку трусиков. Однако продвинуться дальше Хелен ей не позволила.

— Нет, Юлиан, ты не можешь… — остановила его Хелен, схватив за руку.

— Не могу? — охрипшим и задыхающимся голосом переспросил он. — Но почему?

— Потому что ты был прав — я невинна. И к тому же сейчас не время.

— Не время? — Он дрожал от возбуждения. Хелен оттолкнула его и со вздохом ответила:

— Понимаешь, Юлиан.., у меня кровотечение.

— Крово… — он откатился и резко вскочил на ноги, трясясь, как в лихорадке. Хелен удивленно уставилась на него.

— Ну да, кровотечение, — ответила она, — это вполне естественно, ты разве не знаешь?

Теперь уже лицо его было не бледным, а, наоборот, налилось кровью и стало багровым, как у пьяницы, и сквозь узкие щелочки глаз виднелись темные зрачки.

— Кровотечение! — на этот раз ему удалось, хотя и с трудом, произнести слово полностью. Его протянутые к Хелен руки с согнутыми пальцами были похожи на звериные лапы, и на мгновение ей показалось, что сейчас он набросится на нее. Ноздри у Юлиана раздулись, а уголок рта дергался, как при нервном тике.

Впервые в жизни Хелен стало страшно, и она почувствовала, что в нем действительно есть нечто странное.

— Да… — прошептала она. — Это происходит каждый месяц…

Глаза его открылись чуть шире, и ей показалось, что зрачки их сверкают алым светом. Но это, конечно же, было игрой света.

— А.., кровотечение, — казалось, до него только сейчас дошел смысл ее слов. — Да‑да…

Он пошатнулся, повернулся к ней спиной и неуверенной походкой бросился прочь, быстро спустился по лестнице и пропал.

Хелен услышала лишь радостный визг щенка, который не смог подняться по лестнице и вынужден был ждать внизу. Потом, по мере того как удалялся от сеновала Юлиан, постепенно стих и лай сопровождавшего его щенка. Только тогда Хелен смогла наконец вздохнуть спокойно.

— Юлиан! — крикнула она ему вслед. — Ты забыл свои очки и шляпу!

Но если даже он и слышал ее, то не счел нужным ответить.

Весь остаток дня она пыталась найти его, но безрезультатно. И в конце концов она отказалась от своего намерения. У нее тоже была гордость. Раз Юлиан не искал встречи с ней, то и она сделала вид, что ей нет до него никакого дела. Так продолжалось до конца их пребывания в поместье, и, возможно, это было даже к лучшему. Ведь тогда, два года назад, она действительно была невинной девушкой и не имела представления о том, как следует вести себя в подобных ситуациях.

И все‑таки при одном воспоминании о нем она вновь ощущала жар его горячей руки, лежавшей на ее животе. Вот и теперь, снова направляясь в Девон, наблюдая за проносящимся за окнами машины пейзажем, она поймала себя на том, что ей по‑прежнему интересно, лежит ли на сеновале солома…

* * *

Джордж тоже втайне думал о Юлиане. Анна могла говорить все что угодно, но не в ее силах что‑либо изменить. Этот парень и в самом деле был очень странным, причем во многих отношениях. И дело было не только в его медлительности, расслабленности, хотя, конечно, и они раздражали, так же, как и его скрытность, манера действовать украдкой. Он, безусловно, был болен. Не психически и даже, наверное, не физически, но болен в целом. Иногда, если понаблюдать за ним, когда сам он об этом не подозревал, он производил впечатление таракана, застигнутого врасплох внезапно включившимся ярким светом, или медузы, распростертой на берегу после прилива. Можно даже сказать, что в нем чувствовалось нечто безумное. Но если болезнь его не была ни психической, ни физической и в то же время охватывала обе эти сферы, в чем же она все‑таки заключалась?

Это трудно объяснить. Может быть, здесь были затронуты и разум, и тело, и душа? Джордж, правда, не относился к числу людей, веривших в существование души. Не то чтобы он был неверующим, но все же предпочел бы получить доказательства. Возможно, перед смертью он и обратится к молитве, но только в этом случае, а пока…

Что касается учебы Юлиана в школе, то здесь Анна говорила правду, во всяком случае то, что было действительно известно. Он с необыкновенной легкостью досрочно сдал все экзамены, но не это стало причиной его преждевременного ухода из школы. Один из конструкторов Джорджа, Ян Джонс, работал в Лондоне, и его сын учился в той же школе, что и Юлиан. Он рассказывал о нем совершенно дикие истории, хотя Анна, конечно, не слышала, да и не могла их слышать. Юлиан «соблазнил» одного из учителей, полуопустившегося гея, которого ему удалось каким‑то образом разжечь. До крайности возбужденный, он, вероятно, обезумел, потому что старался уложить любое существо мужского пола, встречавшееся на его пути. Во всем случившемся он обвинил Юлиана.

Но это еще не все.

На занятиях по искусству Юлиан рисовал такие картины, что учительница, очень кроткая леди, дошла до того, что напала на него, а потом ворвалась в его спальню и сожгла все его картины. Во время одного из выездов на природу (Джордж не знал, что они все еще практикуются в школе) Юлиан был замечен в том, что предпочитает развлекаться весьма своеобразно: его обнаружили бродящим в одиночестве с трупом бродячего котенка в руках. Руки и лицо его мерзко пахли какой‑то дрянью и внутренностями убитого котенка. Юлиан уверял, что убил котенка какой‑то неизвестный ему человек, но ведь они находились в тот момент в совершенно безлюдном месте, где на мили кругом не было никого.

Мало того, он, похоже, бродил во сне и до смерти пугал младших мальчиков. В конце концов школа вынуждена была нанять ночных сторожей для спальных корпусов. Директор школы долго разговаривал с Джорджиной, и после этой беседы она дала согласие на уход Юлиана из школы. Таким образом, его исключили из школы ради сохранения ее доброго имени.

Было еще множество других случаев, менее значительных, но суть их оставалась той же.

Все эти истории явились одной из причин нелюбви Джорджа к Юлиану. Но была еще одна, очень важная причина — нечто такое, что существовало почти с момента рождения Юлиана. Несмотря на то, что с тех пор прошло много лет, это происшествие глубоко запало Джорджу в душу.

Он, как сейчас, видел перед собой умирающего старика, прижимающего к груди скомканные простыни, и слышал его последние слова: «Крестить его? Нет, вы не должны это делать! Сначала изгоните из него злых духов!»

* * *

В случае необходимости Анна могла быть достаточно жесткой, но по натуре своей она была в высшей степени добрым человеком. Даже если у нее и были основания, она никогда не позволяла себе говорить то, что могло причинить вред кому бы то ни было. Вот и сейчас, ей пришлось признаться самой себе — но только самой себе! — что ее неотступно преследуют мысли о Юлиане.

Откинувшись на сиденье, она вытянула ноги и подставила лицо свежему ветерку, залетавшему через полуоткрытое окно машины. И вновь вернулась к мыслям о нем, признаться, весьма странным — о большой зеленой лягушке, о боли, которую она время от времени чувствует в левом соске.

На воспоминаниях о лягушке сосредоточиться было трудно, да, честно говоря, ей и не хотелось думать об этом. Сама Анна не способна была и муху обидеть. Конечно, пятилетний ребенок не знает, что творит. Но так ли это? Все дело в том, что, насколько ей известно, Юлиан всегда ясно отдавал себе отчет в своих действиях. Даже когда был совсем еще младенцем.

Она называла его «забавным малышом», но, надо признать, Джордж был прав. Юлиан был не просто забавным, здесь было нечто иное. Во‑первых, он никогда не плакал. Нет, не совсем так. Когда он был совсем маленьким, он плакал, если хотел есть. И плакал, если оказывался на солнце. По‑видимому, он с младенчества страдал фотофобией. Ах да, он плакал еще однажды — во время обряда крещения. Хотя в тот раз это было похоже скорее на вопль ярости, чем на плач младенца. Насколько Анна знала, его так и не окрестили как положено.

Анна мысленно перенеслась в прошлое. Когда родилась Хелен, Юлиан едва начал ходить, точнее неуверенно ковылять. Это произошло примерно за месяц до того, как бедняжка Джорджина сумела оправиться настолько, что смогла вернуться домой и забрать к себе сына. Анна помнила это время очень хорошо. Она была счастлива как никогда — грудь буквально распирало от обилия молока и вся она была такой полной и цветущей, что являла собой воплощение здоровья и радости.

Однажды — Хелен тогда исполнилось шесть недель — она кормила девочку грудью, когда в комнату приковылял Юлиан, похожий на маленького робота, в поисках внимания и любви, часть которых, по его мнению, отобрала у него Хелен. Он уже тогда был очень ревнив и недоволен тем, что перестал быть единственным центром внимания. Охваченная жалостью к бедной крошке, она подхватила его с пола и, открыв левую грудь, дала ее малышу.

При одном воспоминании об этом острая боль словно укус осы пронзила ее левый сосок. Она вздрогнула и непроизвольно в полусне вскрикнула.

— С тобой все в порядке? — тут же с беспокойством спросил Джордж. — Приоткрой чуть пошире окно и подыши свежим воздухом.

Ровное гудение мотора машины вернуло ее к действительности.

— Это всего лишь судорога, — солгала она. — У меня все затекло, и я сижу как на иголках. Может быть, остановимся у ближайшего кафе?

— Конечно, — откликнулся Джордж. — Как только нам что‑нибудь попадется по дороге.

Анна вновь тяжело откинулась на спинку сиденья и почти против своей воли вновь вернулась мыслями в прошлое. Да.., она кормила грудью Юлиана… Она сидела и клевала носом, держа обоих детей на руках — Хелен справа, а Юлиана слева. Странно, но на нее вдруг напала какая‑то слабость, апатия, которым она не в силах была сопротивляться. Однако резкая боль заставил ее прийти в себя. Хелен плакала, а Юлиан был.., весь в крови!

Она смотрела на него в состоянии, близком к шоку, чувствуя на себе неподвижный взгляд его невероятно темных глаз. Окровавленный рот словно минога впился в ее грудь. Кровь, смешанная с молоком, стекала по изгибу распухшей груди, и лицо мальчика, испачканное ею, было красным и блестящим. Он был похож на наевшуюся пиявку с черными глазами. умыв Юлиана и ополоснув грудь, она увидела, что он глубоко прокусил ей кожу вокруг соска — там остались проколы от мелких зубов. Ранки эти не заживали очень долго, и даже сейчас следы от них еще заметны…

А потом произошла эта история с лягушкой. Анне не хотелось вспоминать об этом, но картина ясно стояла перед ее глазами, и ей никак не удавалось избавиться от нее. Это случилось уже после того, как Джорджина, распродала все свое имущество в Лондоне, в последний день перед их с Юлианом отъездом в Девон, в поместье, где они собирались жить в помещичьем доме.

Когда Хелен исполнился год, Джордж выкопал пруд в саду их дома в Гринфорде. С тех пор без каких‑либо усилий со стороны хозяев пруд заметно преобразился. Он зарос лилиями и тростником, с берегов к воде склонялись живописные кусты — в целом он напоминал картину в японском стиле. Кроме того, в пруду водились крупные зеленые лягушки, водяные улитки, а по краям он был покрыт тонким слоем зеленой пены. Во всяком случае, Анна называла это пеной. В середине лета над гладью пруда летали стрекозы, но в тот год их почему‑то было очень мало и они были значительно мельче, чем обычно.

Анна гуляла с детьми в саду, наблюдая, как Юлиан играет с мячом. Пожалуй, слово «играет» в данном случае не совсем подходило, ибо Юлиан не умел играть так, как это делали другие дети. Он обладал философским складом ума: мяч для него был мячом, обыкновенным резиновым шаром, не более. Если его уронить, он подпрыгнет, если стукнуть им о стену, он отскочит. Больше в нем не было никакой пользы и он не представлял собой источника долгих развлечений. Нравилось это другим или нет, но именно таково было отношение ко всему Юлиана. Анна и сама не знала, зачем она купила ему этот мяч, — ведь ей хорошо было известно, что мальчик ни во что не играл. Правда, он пару раз стукнул им о землю и один раз запустил им в стену, ограждавшую сад. Отскочив от нее, мяч укатился к самому краю пруда.

Юлиан проводил его полупрезрительным взглядом, но вдруг в глазах его зажегся огонек интереса. На берегу что‑то шевелилось: огромная блестящая зеленая лягушка выползла на сушу — передние лапки ее были уже на земле, в то время как задние по‑прежнему оставались в воде. Пятилетний ребенок застыл на месте, замер, словно кот, увидевший жертву. Глаза Юлиана были прикованы к лягушке, в то время как Хелен бросилась за мячом, схватила его и вприпрыжку побежала обратно в сад.

В это время из дома раздался голос Джорджа, что‑то говорившего по поводу подгоравших кебабов. Они должны были стать главным блюдом прощального ужина, а Джорджа назначили шеф‑поваром.

Анна кинулась спасать положение и побежала по неровно вымощенной дорожке мимо шпалер с розами в сторону дома, к выложенному плитками дворику в задней его части. Ей потребовалось не более одной‑двух минут, чтобы снять мясо с гриля и поставить тарелку с дымящимися кусками на стоявший под открытым небом стол. После этого Анна свойственной ей неторопливой походкой направилась обратно. В дверях кухни с пучками зелени в руках показался Джордж.

— Извини, дорогая. Самое главное — это следить за временем, а у меня еще, к сожалению, мало опыта. Но теперь я разобрался и все будет в порядке…

Однако далеко не все было в порядке.

Услышав испуганный крик Хелен, раздавшийся со стороны пруда, Анна ускорила шаги.

Подойдя к пруду, Анна даже не сразу поняла, что именно предстало ее взору. Поначалу ей показалось, что Юлиан упал лицом в зеленую тину и испачкался. Но присмотревшись, она ясно увидела всю картину. С тех пор, как бы она ни старалась избавиться от этого ужасного видения, оно всегда стояло перед ее глазами.

Белые плитки, которыми был выложен край берега, стали скользкими от крови и внутренностей. Скользким и липким было и лицо Юлиана, сидевшего на берегу, скрестив ноги, и держа в маленьких руках растерзанное тельце лягушки, из которого вытекало содержимое. А этот ребенок — язык не поворачивался назвать его невинным — внимательно изучал это содержимое, нюхал его, прислушивался к нему, явно удивленный сложностью организма. Потом примчалась мать Юлиана. Она всплескивала руками, не переставая причитать на ходу.

— Боже мой! Боже мой! Это было живое существо? Ну конечно же! Он иногда вытворяет подобное! Вскрывает ради любопытства, чтобы узнать, как они устроены.

Потрясенная увиденным Анна схватила на руки всхлипывавшую Хелен и повернула ее лицом в другую сторону.

— Но Джорджина! Это же не какой‑нибудь старый будильник — это лягушка! — задохнувшись от волнения и ужаса, обратилась она к кузине.

— Да что ты? Это правда? Бедняжка! — она в волнении взмахнула руками. — Но у него сейчас просто возраст такой, когда он вырастет — все пройдет…

Анна вдруг вспомнила, что в тот момент она подумала:

«Боже мой! Хотелось бы на это надеяться!»

— Девон! — воскликнул Джордж, подталкивая локтем Анну и тем самым прервав ход ее мыслей. — Ты видела знак границы графства? А вот и твое кафе! Чай со сливками, фадж, взбитые сливки! Сейчас мы поставим машину, чего‑нибудь поедим, а там уже останется совсем немного. Целая неделя тишины и покоя! Бог мой, как я этого жду…

* * *

Свернув с шоссе, ведущего в Пайнтон, на боковую дорогу, они подъехали к дому, возле которого их уже ожидали Джорджина и Юлиан. Поначалу, впрочем, они не увидели Джорджину, стоявшую за спиной сына. Когда Джордж остановил машину и все вышли, Хелен просто рот раскрыла от удивления, у Анны округлились глаза, а Джордж подумал: «Это кто? Юлиан? Да, конечно же, это он! Но что с ним произошло за это время?»

Как бы в ответ на его мысли послышался голос Анны:

— Юлиан! Мальчик мой, как же ты изменился за эти два года!

Он коротко обнял ее, оказавшись при этом на несколько дюймов выше, потом обернулся к стоявшей возле задней дверцы машины Хелен.

— Не только я вырос за это время, — откликнулся он. Теперь голос его стал именно таким — густым и глубоким, который Хелен уже слышала во время предыдущего визита. Держа Хелен на расстоянии вытянутой руки, он внимательно разглядывал ее своими бездонными глазами.

«Он красив, как дьявол», — подумала она. Хотя, возможно, слово «красив» не совсем подходило в данном случае. Привлекателен, да, необычайно, прежде всего неординарен. Удлиненный прямой подбородок, слегка впалые щеки, высокий лоб, прямой нос и особенно глаза в целом составляли лицо, которое, принадлежи оно любому другому человеку, показалось бы весьма странным, необычным. Но в сочетании с этим голосом, с ощущением неординарности ума лицо Юлиана производило потрясающее впечатление. Молодой человек казался чужим и далеким. Темные волосы естественной волной падающие назад и образовывающие на шее нечто вроде гривы придавали ему еще большее, чем прежде, сходство с волком. Да, именно так, — он походил на волка. К тому же он был очень высок и строен.

— Ты все такой же худой, — наконец, нашлась Хелен, — чем тебя только кормит тетя Джорджина?

Он улыбнулся и повернулся к Джорджу, протянув для приветствия руку и кивнув головой:

— Как вы добрались, Джордж? Мы с мамой беспокоились. В последнее время летом на шоссе движение стало слишком интенсивным.

«Джордж?! — внутри у Джорджа все закипело. — Он, как и к матери, обращается ко всем по именам!» Но это все же лучше, чем вообще избегать общения.

— Мы прекрасно доехали! — Джордж заставил себя улыбнуться, исподтишка разглядывая Юлиана. Мальчик перерос его дюйма на три, а копна темных волос делала его еще выше. В свои семнадцать лет это был вполне взрослый мужчина. Будь он немного полнее, он мог бы показаться чересчур крупным, потому что кость у него была широкой. Несмотря на длинные тонкие пальцы, рукопожатие его никак нельзя было назвать слабым — в нем чувствовалась сталь.

Джордж вдруг с особенной остротой вспомнил о своих редеющих волосах, о небольшом, но уже заметном брюшке, о всей своей грузной, слегка неповоротливой фигуре. «Но я, во всяком случае, не боюсь бывать на солнце», — подумал он. Что осталось в Юлиане прежним, так это его невероятная бледность. Вот и сейчас, стоя в тени огромного дома, он сам казался частью этой тени.

Два прошедших года, так изменившие в лучшую сторону внешность Юлиана, оказались менее милосердными по отношению к его матери.

— Джорджина! — Анна в этот момент обернулась к кузине и стиснула ее в объятиях. Какой же хрупкой и болезненной она выглядела! Видимо, потеря восемнадцать лет назад любимого мужа по‑прежнему сказывалась на ее здоровье. — Ты.., ты выглядишь великолепно!

«Вот обманщица! — невольно подумал про себя Джордж. — Да что это с ней? Она будто старый, изношенный часовой механизм, который вот‑вот остановится!»

И это было правдой — Джорджина выглядела и вела себя, словно робот, говорила и двигалась, как запрограммированное устройство.

— Анна, Джордж, Хелен! Как приятно снова видеть вас! Я очень рада, что вы приняли приглашение Юлиана. Ну входите же, входите! Вы, конечно, догадываетесь, что мы для вас приготовили. Чай со сливками, естественно!

Двигаясь легко, почти невесомо, она пошла впереди и вошла в дом. Юлиан задержался на пороге и обернулся к гостям.

— Да‑да, входите. Чувствуйте себя, как дома, легко и свободно. — Слова его имели некий оттенок ритуальности, отчего приглашение прозвучало несколько странно. Когда шедший последним Джордж поравнялся с ним, Юлиан добавил:

— Позвольте мне принести ваш багаж?

— Почему бы и нет, благодарю, — ответил Джордж. — Я помогу.

— В этом нет необходимости, — улыбнулся Юлиан. — Дайте мне ключи.

Открыв багажник, он с такой легкостью вынул оттуда чемоданы, как будто они были невесомыми, пустыми. В его поведении при этом не было никакой рисовки — в этом Джордж не сомневался. Юлиан обладал недюжинной силой…

Войдя вслед за ним в дом и чувствуя при этом собственную бесполезность, Джордж вдруг замер. Из‑за открытой двери в гардеробную, расположенную в глубокой нише по одну сторону от холла, послышалось предупреждающее низкое рычание. Там, за дубовой, потемневшей от времени вешалкой двигалось нечто темное и жуткое и горели два желтых глаза.

— Что это?.. — начал было Джордж, тщетно стараясь разглядеть что‑либо во тьме, но рычание стало лишь еще громче.

Юлиан, прошедший уже половину коридора и направлявшийся к лестнице, обернулся.

— Не позволяйте ему пугать вас, Джордж. Он лает страшнее, чем кусается, уверяю вас. — И уже более резким, командным тоном добавил:

— Иди сюда, мальчик, дай нам посмотреть на тебя при свете.

Огромная черная восточноевропейская овчарка крадущейся походкой вышла из темноты и, оскалив зубы, проскользнула мимо Джорджа. Неужели это чудовище было тем самым щенком Юлиана, которого они видели два года назад? Пес направился прямо к поджидавшему его хозяину, и Джордж заметил, что он при этом не вилял хвостом.

— Все в порядке, старина, — тихим голосом обратился к собаке Юлиан. — А теперь иди и не попадайся нам на глаза.

Повинуясь его приказу, злобного вида существо скрылось в глубине дома.

— Боже правый! — воскликнул Джордж. — Слава Богу, он прекрасно обучен! Как его зовут?

— Влад, — вновь подхватив чемоданы, уже на ходу ответил Юлиан. — Кажется, это какое‑то румынское слово, обозначающее «князь» или еще что‑то в этом духе. Или раньше обозначало…

* * *

В последующие два или три дня они почти не видели Юлиана. Честно говоря, Джордж особенно не переживал по этому поводу, больше того — он даже почувствовал некоторое облегчение. Анна его отсутствие посчитала несколько странным, а Хелен ощущала, что он избегает встречи с ней, но ничем не проявляла своего раздражения.

— Чем он занимается, проводя целые дни в одиночестве? — однажды спросила Анна Джорджину, просто чтобы что‑нибудь сказать, когда они остались утром одни.

Всегда тусклые глаза Джорджины при одном упоминании имени Юлиана загорались, и в них появлялось испуганное, почти паническое выражение. Именно таким странным образом заблестели они и сейчас, едва Анна напомнила ей о сыне.

— Ну, у него свои интересы… — она тут же попыталась сменить тему разговора и торопливо продолжила:

— Мы хотим снести старые конюшни. Под ними расположены обширные подземелья, какие‑то камеры, винные погреба моего дедушки — Юлиан считает, что еще немного, и конюшни просто провалятся в эти подвалы. Если мы их разберем, то можем продать строительный камень. Он очень хорошего качества, и за него можно выручить приличную сумму.

— Подземелья? Я и не подозревала об их существовании. Ты говоришь, Юлиан спускается туда?

— Только чтобы проверить, в каком они состоянии, — Джорджина говорила торопливо, очень быстро. — Его беспокоит, что.., конюшни могут обвалиться, и это причинит вред дому.., там просто старые коридоры, можно сказать, туннели, соединяющие обширные подземелья. Там полно вредных газов, пауков, стоят старые ржавые устройства для процеживания вина.., словом, ничего интересного.

Видя, что она очень возбуждена — что это? приступ безумия? — Анна встала и, подойдя к Джорджине, положила руки на ее хрупкие плечи. Но та вздрогнула, будто ее ударили, и отшатнулась.

— Анна! — пристально глядя в глаза кузине и дрожа всем телом, прошептала она, — не спрашивай меня больше об этих подземельях. И умоляю, никогда не ходи туда. Там.., там небезопасно…

* * *

Семейство Лейков приехало из Лондона в третий четверг августа. Погода стояла жаркая, и непохоже было, чтобы она собиралась меняться. В ближайший понедельник Анна и Хелен отправились на машине в Пейнтон, расположенный в нескольких милях от поместья, чтобы купить себе соломенные шляпы от солнца. Джорджина, как обычно, спала после обеда, а Юлиана нигде не было видно.

Джордж вспомнил, что Анна говорила о каких‑то подземельях под домом, винных погребах, по словам Джорджины. Делать ему было совершенно нечего, и он вышел из дома, обошел его вокруг и с задней стороны наткнулся на нечто вроде сарая, построенного из старинного камня. Он видел его раньше и решил, что это просто старое отхожее место, которым давно никто не пользовался. До сих пор сарай не вызывал у него никакого интереса. У строения была пологая крыша, покрытая черепицей, а вход в него располагался с противоположной от дома стороны. Вокруг беспорядочно разросся кустарник. Джорджу удалось открыть дверь, косо висевшую на ржавых петлях. Проскользнув внутрь, он сразу же догадался, что это и есть вход в те самые подземелья. По обеим сторонам от наклонного пандуса, предназначенного для спуска в подвал бочек с вином, вниз вели узкие ступени крутой каменной лестницы. Подобные сооружения можно встретить на заднем дворе любого старинного кабачка. Осторожно сойдя по ступеням, Джордж обнаружил внизу дверь, толкнул ее, и она со скрипом и визгом приоткрылась.

За дверью был Влад!

Не успел Джордж приоткрыть дверь на несколько дюймов, как в, щель просунулась собачья морда. Секундой раньше раздалось яростное рычание, а потом и неистовый лай, послужившие предупреждением для Джорджа. Едва он успел отдернуть руку, как овчарка вцепилась зубами в косяк, как раз в то место, где только что находились пальцы Джорджа, и разодрала крупные куски дерева. С грохотом захлопнув дверь, Джордж всем телом навалился на нее. Он успел увидеть горящие злобой и ненавистью глаза пса.

Но что делает здесь Влад? Единственное объяснение, пришедшее на ум Джорджу, состояло в том, что Юлиан поместил его сюда просто для того, чтобы он не путался под ногами, пока в доме гости. Мудрое решение, ибо совершенно очевидно, что лай Влада гораздо менее страшен, чем его укусы. Вполне возможно, что и Юлиан находится там же, рядом с псом. Что ж, без этой парочки Джордж вполне может обойтись…

Все еще не до конца придя в себя, Джордж вышел за пределы поместья и направился к кабачку, стоявшему в полумиле на перекрестке дорог. Пока он шел, любуясь полями и лугами, простиравшимися по обе стороны от дороги, слушая пение птиц и ласкающее слух гудение насекомых в зарослях чертополоха, нервы его понемногу успокоились. Солнце припекало, и к тому времени, когда Джордж достиг цели своего путешествия, ему очень захотелось пить.

Кабачок был очень старым, с крытой соломой крышей на дубовых балках, с латунными рамами. Внутри слышалось уютное тиканье дедовских часов, а на стуле лежал огромный белый кот. После общения с Владом Джордж вполне мог перенести присутствие кота. Устроившись на табурете возле стойки бара, он заказал кружку легкого пива.

В баре были и другие посетители. В углу возле окна с маленькими стеклами за столиком сидела элегантная пара, которой, по всей видимости, принадлежал маленький спортивный автомобиль, замеченный Джорджем во дворе. В другом углу местные молодые люди играли в домино, а за ближайшим к Джорджу столиком увлеченно беседовали, потягивая пиво, два пожилых господина. Их приглушенные голоса привлекли внимание Джорджа. После того, как бармен отошел к другим клиентам, Джордж с удовольствием отхлебнул ледяного пива, и вдруг ему показалось, что он услышал слово «Харкли», тихо произнесенное одним из собеседников. «Харкли‑хаус» было название поместья Джорджины, и Джордж невольно стал прислушиваться к разговору.

— Вы говорите об этой непонятной женщине, о том, что случилось там? Ходят слухи, она была очень странной.

— Нет никаких доказательств, конечно, но ее видели с ним. И она отправилась прямо к мысу Шаркхем, по Бриксхемской дороге. Ужасно!

«Очевидно, здесь произошла какая‑то трагедия», — подумал Джордж. Мыс представлял собой нагромождение скал, далеко выдававшихся в море.

Он взглянул на двух стариков и кивнул им, они кивнули в ответ, и Джордж вновь вернулся к своему пиву. Но продолжал прислушиваться к разговору. Один из собеседников был худым, похожим на хорька, другой, тот, который рассказывал страшную историю, был дороден и краснолиц.

— Она, конечно, была в положении.

— Беременна? — удивленно ахнул второй. — Так вы считаете, что в этом все дело?

— Ничего я не считаю. К тому же, как я уже сказал, она была очень странной. Но такая молодая! Какая жалость!

— Да, очень жалко, вы правы, — согласно кивнул худой. — Но прыгнуть таким образом… Как вы думаете, почему она это сделала? Я хочу сказать, что в наше время уже никого не волнует, если незамужняя женщина оказывается в положении.

Краем глаза следивший за ними Джордж увидел, что они еще ближе склонились друг к Другу, их голоса зазвучали еще тише, так что Джорджу пришлось изо всех сил напрягать слух, чтобы разобрать, о чем идет речь.

— Я считаю, — продолжал тот, что был полнее, — что сама природа подсказала ей, что не все в порядке. Знаете, это как овца выкидывает паршивого ягненка. Погибнуть таким образом! Бедная девочка!

— Вы говорите, что с ребенком что‑то было не так? Значит, было вскрытие?

— Да, именно. Тогда был отлив, и она это знала. Она не собиралась бросаться в воду, а хотела разбиться о скалы!

И сделала именно так, чтобы уж наверняка. А теперь слушайте, но только это строго между нами. Вы знаете, что моя девочка, Мэри, сейчас в больнице. И она говорит, что когда привезли ту женщину, она была уже мертва. Но они услышали, что в животе ее что‑то еще бьется…

— Ребенок? — после паузы спросил собеседник.

— А кто же еще, старый дурак? Вот поэтому ее и вскрыли. Это было ужасно, но об этом мало кому известно, поэтому и вам следует помалкивать. Едва взглянув на то, что было внутри, врач воткнул в него иголку и прикончил на месте. Потом упаковал в полиэтиленовый мешок и отправил прямо в больничную печь. Вот как все было.

— Уродец, — кивнул головой худой. — Я слышал о том, что такое бывает.

— Да, но этот ребенок не был уродцем, он.., вообще не был ребенком. Это было.., как это моя Мэри называла?., что‑то вроде огромной опухоли. Какой‑то ужасный комок плоти. Но все же, что это был ребенок, потому что там был еще послед и все такое прочее… Так что для него даже лучше, что он умер. Мэри говорила, что глаза у него были вовсе не там, где положено, и что у него было даже нечто похожее на зубы. А когда на него упал свет, он так ужасно замяукал!..

Джордж одним глотком допил пиво. Дверь кабачка распахнулась, и в помещение ввалилась толпа молодых людей. Один из них тут же подошел к нише, в которой стоял автоматический проигрыватель. Оглушительная рок‑музыка подавила все другие звуки. Бармен вернулся на свое место и одну за другой стал наполнять кружки пивом.

Выйдя из кабачка, Джордж пошел по дороге обратно в поместье. На полпути его догнала машина, и послышался голос Анны:

— Садись на заднее сиденье.

На ней была соломенная шляпа с широкой черной лентой, великолепно контрастировавшая с летним нарядом. На сидевшей рядом с матерью Хелен была надета точно такая же шляпа, только с красной лентой.

— Ну и как тебе это? — со смехом спросила Анна, когда Джордж плюхнулся на заднее сиденье и захлопнул дверь. Мать и дочь кокетливо наклонили головки, демонстрируя покупки. — Правда, мы похожи на деревенских девушек, выехавших на прогулку?

— В этих местах, — мрачно ответил Джордж, — девушки должны вести себя осторожно.

Он, однако не счел нужным объяснить, что имел в виду, и совершенно не собирался упоминать о Харкли и той истории, которую случайно подслушал в кабачке. Вполне возможно, что он не правильно понял, о чем шла речь в начале разговора. И все‑таки остаток дня его не покидали неприятные ощущения.

* * *

На следующий день, во вторник, Джордж проснулся поздно. Анна предложила ему завтрак в постель, но он отказался и снова заснул. Когда в десять часов он, наконец, встал, в доме стояла тишина. Джордж сам приготовил себе завтрак, который, однако, показался ему совершенно безвкусным. В гостиной он нашел записку от Анны.

«Дорогой!

Юлиан и Хелен ушли на прогулку с Владом. Я везу Джорджину в город, хочу ей что‑нибудь купить. Вернемся к ленчу.

Анна».

Джордж разочарованно вздохнул и сердито закусил губу. Этим утром он как раз собирался взглянуть на подвалы — ему было очень любопытно, и он рассчитывал, что Юлиан мог бы проводить его туда и все показать. А потом он планировал отвезти девочек на берег моря в Салкомб, надеясь, что прогулка у моря поможет Джорджине выйти из оцепенения, развлечет ее. Соленый ветер пошел бы на пользу и Хелен, которая выглядела неважно. Это так похоже на Анну — без конца ездить на машине, едва они выедут из Лондона.

Ну что ж, может быть, им еще удастся попасть на берег моря во второй половине дня. Но чем же заняться утром? Пойти в Олд Пайнтон, в порт? Это довольно далеко, но по дороге он может завернуть куда‑нибудь и выпить кружечку пива. А если он слишком устанет или надолго задержится, обратно можно вернуться на такси Именно так Джордж и сделал. Он взял с собой бинокль и полюбовался Бриксхемом, расположенным по другую сторону залива. Около половины первого он подъехал на такси к воротам Харкли и расплатился с водителем. Он получил удовольствие от прогулки и еще большее — от кружки холодного пива и к тому же, кажется, вернулся как раз вовремя, чтобы успеть к ленчу.

На посыпанной гравием подъездной дороге, в том месте, где она, изгибаясь, ближе всего подходила к зарослям — плотной стеной стоявшим буку, березе и ольхе, поодаль от которых рос раскидистый кедр, — Джордж наткнулся на свою машину. Передние дверцы были открыты, и ключи все еще торчали в зажигании. Он удивленно уставился на автомобиль, потом медленно огляделся вокруг.

Сквозь самую середину зарослей шла неровно вымощенная камнем дорожка, а вокруг стояла когда‑то элегантная белая ограда — в целом пейзаж напоминал картинку, изображающую сказочный лес. Впрочем, ограда была уже далеко не белой, покосившейся, с обеих сторон заросшей бурьяном. Джордж посмотрел в ту сторону, но никого не увидел — только высокую траву, кустики куманики, верхушки столбов ограды да деревья. И вдруг… Что это? Нечто черное и огромное, крадучись, двигалось среди высокой травы. Влад?

Вполне возможно, что Анна, Хелен, Джорджина и Юлиан вместе гуляют по лесу — под сенью деревьев так прохладно. А если там только Юлиан с собакой? Или этот чертов пес бродит один?..

Неожиданно Джордж осознал, что боится одного не меньше, чем другого. Да, он боялся их обоих! Он понимал, что Юлиан не похож на других людей, а Влад совсем не такой, как остальные собаки. В них обоих было нечто ненормальное. Несмотря на жару, Джорджа охватила дрожь.

Однако он сумел взять себя в руки. Кого он испугался? Чудаковатого своенравного юнца и недопеска? Это же смешно!

Он издал громкий клич, но не получил ответа.

Джордж поспешил к дому. Он был раздражен, и от прекрасного настроения не осталось и следа. Но внутри никого не было! Громко хлопая дверями, он обошел весь дом и, наконец, поднялся наверх, в комнату, которую они занимали с Анной. Куда же, черт возьми, все подевались? И почему Анна бросила машину? Неужели ему предстоит провести остаток дня в полном одиночестве?

Из окна спальни ему хорошо была видна почти вся территория поместья — от парадного входа в дом до самых ворот.

Неожиданно внимание Джорджа привлекло яркое цветное пятно, выделявшееся на фоне высокой травы по эту сторону окружавшей лесные заросли ограды. Он не мог отвести от него взгляда. Он слегка подвинулся, стараясь лучше разглядеть его из‑за заслонявших вид выступающих фронтонов старого сарая. Но расстояние было слишком большим, и он не мог рассмотреть, что же это за пятно. И тут Джордж вспомнил о висевшем на шее бинокле. Он быстрым движением поднес его к глазам и настроил резкость.

Фронтоны по‑прежнему мешали, и он поначалу не мог найти нужный ракурс. Яркое пятно оставалось на месте. Что это? Платье? Но на его фоне двигалось еще одно пятно — телесного цвета, причем двигалось очень активно. Нетерпеливо крутя бинокль, Джордж наконец‑то нашел нужный ракурс и снова подстроил резкость. Красочное пятно оказалось действительно платьем, а другое — телесное.., плотью! Обнаженным телом!

Джордж не верил своим глазам! Они лежали в траве. Он не мог видеть Хелен, точнее ее лица, повернутого вбок. Юлиан, охваченный неистовой страстью, безумием, находился сверху, а руки его яростно мяли ее грудь. Джорджа охватила неудержимая дрожь. Безусловно, Хелен добровольно пошла на такое, иначе быть не могло. Да, он сам всегда говорил, что она вполне взрослая… Но всему есть предел…

И вот, пожалуйста, она там, среди травы, обнаженная, как дитя — его, Джорджа, дитя! Платье и шляпа валяются в стороне, а ее розовая плоть открыта перед этим.., этим мерзавцем! Джордж забыл о своем страхе перед Юлианом — да и был ли вообще страх? Теперь он не испытывал ничего, кроме ненависти. Этот ублюдок не от мира сего действительно перестанет принадлежать этому миру, когда Джордж покончит с ним!

Сорвав с шеи бинокль, Джордж швырнул его на кровать и повернулся было к двери, но вдруг, раскрыв рот, застыл на месте. Перед его мысленным взором возникло нечто ужасное. Онемевшими руками он снова схватил бинокль и навел его на лежавшую в траве пару. Юлиан теперь лежал распростершись рядом со своей партнершей. Джордж перевел бинокль чуть дальше и поймал в фокус шляпу и смятое платье.

Соломенную шляпу украшала широкая черная лента. Это была шляпа Анны. Едва «до него это дошло, как он тут же узнал и платье — оно тоже принадлежало Анне.

Бинокль выскользнул у Джорджа из рук. Он зашатался и тяжело рухнул на кровать. На их с Анной кровать!

«Добровольно пошла.., иначе быть не могло…»

Слова эти вновь и вновь возникали у него в мозгу, голова шла кругом. Он не мог поверить тому, что увидел, но он вынужден был поверить. И она добровольно пошла на такое…

Сколько он просидел так, в полном оцепенении, — пять, десять минут? — сказать трудно. Наконец он пришел в себя, встряхнулся и теперь уже твердо знал, что следует делать. Несомненно, все эти истории о проделках Юлиана в школе были правдой — ублюдок, конечно же, извращенец! Но Анна! Что случилось с Анной?

Быть может, она пьяна? Или наглоталась наркотиков? Вот оно! Юлиан опоил ее чем‑то!

Джордж поднялся на ноги. Он был внешне спокоен и холоден, как лед. Внутри у него все кипело, кровь бурлила, но разум был ясен и чист, он четко представлял себе каждый дальнейший шаг. Он взглянул на руки и почувствовал, что они налиты силой, которую придал ему Бог, а возможно, и дьявол. Он выцарапает эти черные бездушные глаза, он вырвет и съест сердце этой поганой свиньи!

Джордж, пошатываясь, спустился по лестнице, прошел через опустевший дом и как пьяный, спотыкаясь, бросился к лесу, готовый убить подлеца на месте. Но нашел лишь платье и шляпу — там, где и видел их из окна. Ни Юлиана, ни Анны не было! Кровь пульсировала и кипела в его жилах, ненависть ослепила его, лишив способности рассуждать здраво. Все еще чувствуя головокружение, он перелез через низкую ограду, вышел на посыпанную гравием дорогу и с отвращением и ненавистью уставился на дом. Но тут что‑то заставило его обернуться. Позади него возле ворот стоял Влад. Поначалу пес следил за ним глазами, а потом медленно, будто неуверенно, направился в его сторону.

К Джорджу частично вернулась способность мыслить. Он ненавидел и готов был убить Юлиана, но по‑прежнему боялся собаки. Он не доверял собакам, а этой особенно. Джордж побежал к дому, но едва он выскочил из‑за кустов, как увидел Юлиана, шедшего сквозь заросли кустарника по направлению к задней части дома, ко входу в подземелье.

— Юлиан! — хотел было крикнуть Джордж, но из горла у него вырвалось лишь хриплее клокотание. Он не стал пытаться еще раз. Ни к чему заранее предупреждать этого извращенца, этого чертова педераста. Позади него Влад побежал быстрее и теперь галопом приближался к нему.

Возле угла дома Джордж на секунду остановился, чтобы перевести дух. У него почти не осталось сил. Увидев прислоненную к стене ржавую мотыгу, он схватил ее и, оглянувшись, увидел, что Влад уже настигает его — он двигался огромными прыжками, прижав к голове уши. Не теряя больше ни секунды, Джордж перескочил через низкие кустики и оказался перед входом в подземелье. Возле открытой двери стоял Юлиан. Услышав шаги Джорджа, он обернулся и пристально посмотрел на него.

— А, Джордж! — он едва заметно улыбнулся. — А я как раз думал о том, что вы, вероятно, захотите осмотреть подвалы.

Тут он заметил выражение лица Джорджа и мотыгу, зажатую в его побелевших от напряжения руках.

— Подвалы? — Джордж просто задыхался от ярости. — Да, черт побери, очень хочу!

Он взмахнул своим острым оружием. Юлиан отшатнулся, заслонив руками лицо. Острое ржавое лезвие мотыги ударило его сзади в правое плечо и глубоко воткнулось в тело на уровне лопатки.

От сильного толчка Юлиан сделал несколько шагов вперед и покатился вниз по центральному пандусу. Мотыга торчала у него из спины. Падая, он успел вскрикнуть, но это не был крик боли, скорее — возглас удивления. Оскалившись и вытянув вперед руки, Джордж бросился за ним. Он кинулся за Юлианом, а следом по пятам бежал Влад.

Юлиан лежал лицом вниз у подножия лестницы, возле двери, ведущей в подвалы. Он застонал и с трудом пошевелился. Уперевшись ногой ему в спину, Джордж выдернул мотыгу. Юлиан вновь как‑то странно вскрикнул, скорее вздохнул. Джордж снова поднял мотыгу, но услышал прямо за собой глухое и страшное рычание Влада.

Повернувшись, Джордж с размаху запустил мотыгу в изогнувшееся в смертельном полете туловище. Она воткнулась в голову пса, и тот рухнул на полпути на бетонные плиты пола, застонав совершенно, как человек. Джордж, тяжело дыша, снова поднял мотыгу, но собака была без сознания — бока ее еще поднимались и опускались, но она лежала совершенно неподвижно с высунутым наружу языком.

Теперь оставался лишь Юлиан.

Когда Джордж обернулся к нему, то увидел, что Юлиан, шатаясь, удаляется от него и вот‑вот скроется во тьме подземелья. Невероятно! С такой раной он еще способен был двигаться. Джордж последовал за ним, стараясь в темноте не потерять его из вида. Они шли через огромные подвалы с камерами и нишами, по черным коридорам, но Джордж ни на секунду не сводил глаз со своей жертвы. И вдруг — свет!

Остановившись возле арочного дверного проема, Джордж заглянул в тускло освещенное помещение. Под сводчатым каменным потолком висела единственная пыльная лампочка, прикрытая абажуром. Джордж на какое‑то время потерял из вида Юлиана, оказавшегося вне круга падающего от лампы света, но потом пошатывающаяся фигура вновь возникла на фоне светлого пятна, и Джордж шагнул вперед. Увидев его, Юлиан резко взмахнул рукой, пытаясь достать до лампочки и отключить ее, но из‑за раны промахнулся и лишь слегка задел ее, отчего она закачалась на шнуре и пятна света и тени заплясали по помещению.

В этой дикой круговерти Джорджу удалось частично рассмотреть помещение. В сменяющих друг друга всплесках света и тьмы глазам его предстали детали, он увидел фрагменты того ада, в который попал.

Свет.., в одном из углов высокие стеллажи, полки которых затянуты паутиной. Тьма.., в центре комнаты неуверенно скорчился Юлиан. Свет.., возле одной из стен в старинном плетеном кресле сидит Джорджина. Ее широко распахнутые глаза ничего не выражают, ноздри раздулись, раскрытый рот черен, как пещера. Тьма.., и совсем близко послышалось какое‑то движение, заставившее Джорджа поднять мотыгу, чтобы защититься. Опять свет.., и справа от себя Джордж увидел огромный медный чан на медных же ножках, по одну сторону от которого, привалившись спиной к мокрой от сырости стене, распростерлась на стуле Хелен, а по другую точно в такой же позе сидит совершенно обнаженная Анна. Руки их свешивались через край внутрь чана, в котором что‑то без устали двигалось и время от времени вверх взлетали какие‑то надувшиеся веревки. Вновь тьма, в которой слышится смех Юлиана — густой, хриплый смех безнадежно испорченного, извращенного человека. Снова свет… Джордж, не отрывая глаз, смотрел на чан, точнее на сидящих возле него женщин. Представшая перед ним картина неизгладимо врезалась ему в мозг.

Разорванная сверху донизу одежда Хелен распахнута, ноги раздвинуты, открывая взору интимные места, поза ее сравнима лишь с позой самой бесстыдной потаскухи. То же можно сказать и об Анне. На лицах обеих выражение неописуемого восторга чередуется с гримасой ужаса, а непонятное скользкое существо ползет вверх по опущенным в чан рукам, двигается по направлению к их плечам, пульсирует, неизвестно откуда получая энергию.

И вновь спасительная темнота… В затуманенной голове Джорджа вдруг возникла ужасная мысль: «Господи! Да оно же питается за их счет, оно их пожирает!» Юлиан уже так близко, что Джордж слышит его тяжелое дыхание. Снова свет — лампочка под потолком неистово исполняет какой‑то дикий танец. Мотыга выпала из онемевших пальцев Джорджа и куда‑то откатилась. И тут он лицом к лицу оказался с тем человеком, которого намеревался убить. Но теперь его едва ли можно было назвать человеком — он превратился в нечто такое, что не может присниться даже в самых кошмарных снах.

Гибкие пальцы стальной хваткой вцепились ему в плечо и без всякого усилия с невероятной легкостью потащили к чану.

— Джордж! — явственно услышал он. — Я хочу кое с чем познакомить тебя…

* * *

Глава 6 ↑

Алек Кайл сидел, с такой силой вцепившись в край стола, что побелели костяшки пальцев.

— Святой Боже, Гарри! — воскликнул он, обращаясь к Кифу и не сводя взора с призрака, пронизанного струящимся сквозь неплотно задвинутые шторы светом. — Неужели вы хотите, чтобы я потерял голову от страха, еще до того как мы приступим к работе?

— Я рассказываю все так, как мне известно. Именно об этом вы и просили меня, не так ли? — Киф был невозмутим. — Помните, Алек, вы получаете информацию из вторых рук. А я узнал обо всем непосредственно от участников событий, от мертвых, причем во всех подробностях. В своем рассказе я постарался смягчить детали.

Кайл сглотнул, потряс головой и взял себя в руки. Внезапно до него дошел смысл последних сказанных Кифом слов.

— Вы узнали обо всем от них? Мне кажется, вы в данном случае имеете в виду не только Тибора Ференци и Джорджа Лейка?

— Нет, я говорил также с преподобным Поллоком. С тем, который крестил Юлиана, помните?

— О да, конечно. — Кайл вытер пот со лба. — Теперь понимаю.

— Алек! — в тихом голосе Кифа послышались резкие нотки. — Нам следует поторопиться.

Гарри зашевелился.

Беспокойно завертелся не только реальный ребенок, спящий за триста пятьдесят миль от Лондона, в Хартлпуле, но и его бесплотная копия, отчетливо видимая на фоне полупрозрачной фигуры Кифа, тоже медленно повернулась, вздрогнула и потянулась, расправляя ножки и сладко зевая. Образ Кифа начал испаряться, подрагивать, как летнее марево в знойный день.

— Прежде, чем вы исчезнете, — в отчаянии воскликнул Кайл, — скажите, с чего же мне начать!

Ответом ему был негромкий, но отчетливо слышимый требовательный плач проснувшегося ребенка. Глаза Кифа широко раскрылись. Он хотел было шагнуть к Кайлу, но голубое сияние стало гаснуть подобно экрану испортившегося телевизора. В следующую секунду от него осталась лишь вертикальная линия, похожая на светящуюся неоном трубку, потом она превратилась в висящую в воздухе на уровне глаз голубую точку, но и этот слепящий свет тотчас исчез.

Словно за тысячи миль до Кайла донеслось:

— Свяжитесь с Краковичем. Расскажите ему все, что знаете. По крайней мере, главное. Вам потребуется его помощь.

— С русскими? Но Гарри?!

— До свидания, Алек. Я.., еще.., вернусь.., к вам.

В комнате наступила полная тишина, и она показалась какой‑то странно пустой. В батареях центрального отопления что‑то щелкнуло, и оно отключилось.

Обливаясь потом и тяжело дыша, Кайл еще долго неподвижно сидел за столом. Потом вдруг заметил, что на стоявшем на столе селекторе мигают лампочки, а в дверь кабинета кто‑то тихо и робко скребется.

— Алек, вы слышите меня? — послышался снаружи голос Карла Квинта. — Оно.., оно исчезло. Вы, наверное, и сами это знаете. С вами все в порядке?

Кайл глубоко вздохнул и нажал кнопку связи.

— На данный момент все закончилось, — сказал он, обращаясь к ожидавшим ответа служащим. — Зайдите все, пожалуйста, ко мне. У нас еще есть время, прежде чем группа «О» приступит к выполнению своей задачи на сегодняшний день. Есть нечто такое, о чем вы хотите и должны знать, и нечто, что нам следует обсудить. — Он отпустил кнопку и уже себе под нос пробормотал:

— Да‑да, именно «нечто».

* * *

Ответ от русских пришел почти сразу, гораздо быстрее, чем мог предположить Кайл. Он не знал о том, что в самое ближайшее время Леонид Брежнев ожидал ответы на свои вопросы. До назначенного срока у Феликса Краковича оставалось всего четыре месяца.

Оба руководителя отделов экстрасенсорной разведки должны были встретиться на нейтральной территории в первую пятницу сентября. Местом встречи избрали незаметный убогий бар под названием «Franlde's Franchise», затерявшийся в лабиринте узких улочек итальянского города Генуя, меньше чем в двухстах ярдах от берега моря.

Вечером в четверг Кайл и Квинт прибыли в генуэзский аэропорт имени Христофора Колумба, показавшийся им на удивление старым, допотопным. Сопровождавший их агент Интеллидженс Сервис (которого они никогда не видели и надеялись, что не увидят) прилетел туда на двенадцать часов раньше. Они не планировали ничего заранее, но без особого труда сняли номер со смежными комнатами в «Hotel Genovese». Освежившись с дороги и перекусив, они отправились в бар. В баре было тихо и спокойно, слышался лишь приглушенный гул голосов посетителей — полудюжины итальянцев, двух немецких бизнесменов и американского туриста с женой, сидевших либо за маленькими столиками, либо возле стойки бара и потягивавших различные напитки. Один из итальянцев, расположившийся в одиночестве в стороне от других, вовсе не был итальянцем. Он был русским, агентом КГБ, но ни Кайл, ни Квинт знать об этом не могли. Этот человек не обладал даром экстрасенса, иначе Квинт тут же вычислил бы его. Они также не заметили и того, что он фотографирует их при помощи крошечного фотоаппарата. Но появление русского все же не прошло незамеченным. Чуть раньше его видели, когда он снимал номер в гостинице.

Сидя в углу бара, Кайл и Квинт пили уже по третьему стакану «Vecchia Romagnas» и вполголоса обсуждали возможные детали завтрашней встречи с Краковичем. Вдруг зазвонил телефон.

— Это меня! — тут же встрепенулся Кайл, вскакивая с табурета. Одна из особенностей его таланта состояла в том, что он реагировал на все очень быстро, словно на удар электрического тока.

Бармен снял трубку, оглядел посетителей и начал было:

— Синьор…

— Кайл? — полувопросительно произнес Кайл и протянул руку.

Улыбнувшись и кивнув головой, бармен передал ему трубку.

— Кайл слушает.

— Это Браун, — ответил тихий голос. — Мистер Кайл, постарайтесь не показывать своего удивления, не смотрите по сторонам или, во всяком случае, делайте это незаметно. Один из посетителей, находящихся сейчас в баре, — русский. Не буду вам описывать его, поскольку боюсь, что вы невольно выдадите себя и он что‑нибудь заподозрит. Но я связался с Лондоном, и мы проверили его через компьютер. Он несомненно агент КГБ. Его имя Федор Долгих. Это высококвалифицированный сотрудник Андропова. Я подумал, что вам следует о нем знать. Насколько я понимаю, вы не ожидали присутствия кого‑нибудь в этом роде.

— Нет, — ответил Кайл, — совсем не ожидали.

— Так‑так… На вашем месте я держался бы настороже во время завтрашней встречи с теми людьми. Дела обстоят не слишком хорошо. Но чтобы вы были спокойны, скажу вам вот что: если с вами вдруг что‑нибудь произойдет — хотя я надеюсь, что ничего не случится — будьте уверены, что Долгих не уйдет от возмездия.

— Звучит весьма обнадеживающе, — мрачно ответил Кайл и передал трубку обратно бармену.

— Какие‑то проблемы? — приподняв бровь, спросил Квинт.

— Допивайте стакан, а потом мы все обсудим в номере. Ведите себя естественно, похоже, что мы на крючке.

Кайл заставил себя улыбнуться, одним глотком допил бренди и встал. Квинт последовал его примеру, и они неторопливой походкой вышли из бара. Поднявшись в номер, они прежде всего проверили комнату Кайла на наличие подслушивающих устройств, используя при этом как свои экстрасенсорные способности, так и пять основных чувств. Все было чисто.

Кайл передал Квинту содержание телефонного разговора в баре. Квинту было тридцать пять лет. Это был мужчина очень крепкого сложения, рано начавший лысеть, с тихим мягким голосом, но иногда весьма агрессивный и умеющий быстро соображать.

— Не слишком благоприятное начало, — проворчал он. — И все же, я думаю, этого следовало ожидать. Насколько я слышал, ваши рядовые секретные агенты постоянно сталкиваются с такого рода людьми.

— Сейчас совсем иная ситуация, — сердито ответил Кайл. — Это должна была быть встреча интеллектов, а не силы.

— Вы знаете, о ком именно шла речь? — Квинт отнесся ко всему происходящему здраво. — Мне кажется, я хорошо запомнил все лица и узнаю любое из них, если еще раз придется столкнуться.

— Забудьте об этом. Браун против любой конфронтации. Правда, он поклялся быть беспощадным, если что‑нибудь все‑таки произойдет.

— Очень мило с его стороны, — хмыкнул Квинт.

— Я сказал ему то же самое.

Осмотрев комнату Квинта на предмет «жучков» и ничего не обнаружив, они на этом покончили со всеми делами.

Кайл принял душ и отправился в постель. Было очень жарко, поэтому он сбросил одеяло на пол. Воздух был влажным, стояла такая духота, что, казалось, должен пойти дождь. Возможно, даже будет лучше, если начнется шторм. Кайл хорошо знал, какой бывает погода в Генуе осенью, знал также, что здесь случаются страшнейшие бури.

Оставив невыключенной лампу у изголовья, Алек собрался спать. В соседней комнате Квинт, вероятно, уже уснул. Дверь между комнатами была чуть приоткрыта. За окнами, закрытыми жалюзи, слышался шум уличного движения. По сравнению с Генуей Лондон можно было назвать склепом. Мысли о склепах едва ли подходят для размышлений перед сном. Кайл закрыл глаза, чувствуя, что его охватывает сон, мягко и ласково, словно женские руки, обнимает его… Но вдруг он ощутил нечто другое.., и это нечто заставило его проснуться…

Лампа все еще горела, и свет от нее желтым пятном падал на столик из красного дерева, стоявший возле кровати. Но теперь в комнате присутствовал еще один источник света, на этот раз голубого. Кайл окончательно стряхнул с себя остатки сна и резко сел на кровати. Сомнений не оставалось — это был Гарри Киф.

В одних пижамных брюках из соседней комнаты выскочил Карл Квинт, но тут же остановился, как вкопанный, и отступил назад.

— О Боже! — воскликнул он, и челюсть его отвисла. Таинственное видение — сам Киф и спящий на его теле младенец — обернулось и посмотрело прямо на него.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — сказал Киф.

— Вы видите его? — все еще несколько сонным голосом спросил Кайл.

— Господи, да! — выдохнул Квинт. — И даже слышу. Но в любом случае я бы почувствовал его присутствие.

— Экстрасенсорная чувствительность, — сказал Киф. — Что ж, это очень хорошо.

Кайл спустил ноги с кровати и выключил лампу. В темноте фигура Кифа стала видна гораздо лучше и напоминала голограмму, составленную из отчетливых неоновых линий.

— Карл Квинт, — произнес Кайл, чувствуя, как мурашки бегут по телу, потому что он так никогда и не сможет, наверное, привыкнуть к этому странному посетителю, — познакомьтесь, это Гарри Киф.

Наощупь отыскав стул, стоявший возле кровати Кайла, Квинт с размаху плюхнулся на него.

— Гарри, что вы здесь делаете? — спросил окончательно взявший себя в руки Кайл. И тут же подумал, что в создавшейся ситуации подобный вопрос, обращенный к бесплотному гостю, звучит по меньшей мере странно.

С Квинтом чуть не случилась истерика, когда он услышал ответ Кифа.

— Я поговорил с Тибором Ференци, стараясь с наибольшей пользой потратить оставшееся у нас время, а его мало и оно очень дорого. С каждым часом своей жизни Гарри‑младший становится все сильнее и мне все труднее противостоять ему. Его тело подавляет, почти поглощает меня. Его мозг наполняется собственными мыслями, вытесняя мои, и для меня остается все меньше и меньше места. Очень скоро мне придется покинуть его, и я не уверен, что когда‑нибудь снова смогу материально воплотиться. Вот почему, поговорив с Тибором, я решил на обратном пути заглянуть к вам.

Почувствовав, что Квинт находится на грани истерики, Кайл бросил на него предупреждающий взгляд, надеясь, что он заметит знак в голубом сиянии, озарявшем комнату.

— Вы говорили с тем самым подземным существом? — переспросил он. — Но зачем, Гарри? Что вам от него было нужно?

— Он один из них, вампир, или, по крайней мере, был им. Мертвые не хотят иметь с ними дела. Он нечто вроде парии среди них. А во мне видит если не друга, то, во всяком случае, человека, с которым он может поговорить. Мы заключили с ним нечто вроде соглашения: я беседую с ним, а он рассказывает мне о том, что меня интересует. Но с Тибором Ференци все не так просто. Даже после смерти он продолжает изворачиваться и хитрить, понимая, что чем меньше он скажет, тем скорее я вернусь. Если помните, он точно так же вел себя с Драгошани.

— Конечно, — кивнул головой Кайл. — Я помню также и о том; что случилось с Драгошани. Вам следует быть осторожным, Гарри.

— Тибор мертв, Алек, — напомнил ему Киф. — Больше он никому не сможет причинить вреда. Но то, что он оставил после себя, может…

— То, что он оставил после себя? Вы имеете в виду Юлиана Бодеску? Мои люди следят за поместьем в Девоне в ожидании момента, когда я буду готов к схватке с ним. Как только мы досконально будем знать все, на что он способен, как только мы обработаем полученную от вас информацию, мы начнем действовать.

— Я имел в виду не только Юлиана, хотя он, конечно, тоже имеет к этому отношение. Но если я вас правильно понял, вы подключили к работе экстрасенсов? — Киф казался обеспокоенным. — Они знают, с чем могут столкнуться, если их обнаружат? Хорошо ли они представляют себе положение вещей?

— Да, они имеют полную картину. И у них есть все необходимое. Но мы по возможности хотим знать как можно больше. Несмотря на полученную от вас информацию, мы все еще знаем очень мало.

— А вам известно, что произошло с Джорджем Лейком? Кайл почувствовал, что волосы на его голове зашевелились. То же самое ощутил и Квинт, но на этот раз ответил он.

— Нам известно, что его нет в могиле на кладбище в Благдоне, если вы это имеете в виду. Врачи констатировали смерть от инфаркта. Как нам удалось выяснить, жена, а также мать и сын Бодеску присутствовали на похоронах.

Мы тоже побывали там и провели собственное расследование, в результате которого установили, что Джорджа Лейка нет там, где он должен быть. Мы предполагаем, что он по‑прежнему находится в доме вместе со всеми остальными.

— Именно это я и имел в виду, — кивнул призрак Кифа. — Следовательно, теперь он бессмертен. А это доказывает, что Юлиан Бодеску именно тот, кем является на самом деле. И он знает теперь, что он вампир, в этом он совершенно уверен. Но на самом деле он вампир лишь наполовину. А вот Джордж является им в полной мере. Он умер, поэтому то, что сидит внутри его, имеет над ним полную власть.

— Что вы говорите? — Кайл был ошеломлен. — Я не…

— Позвольте мне пересказать разговор с Тибором до конца, — перебил его Киф. — Посмотрим, что вы тогда скажете.

Кайлу едва хватило сил, чтобы кивнуть.

— Полагаю, что вы отдаете себе отчет в своих действиях, Гарри. — В комнате стало прохладно. Кайл протянул одеяло Квинту, а сам завернулся в другое.

— Хорошо, Гарри, — сказал он. — Мы вас слушаем…

* * *

Последнее, что помнил Тибор, — это нечеловеческое, чудовищное лицо Ференци, звериный оскал широко раскрытого хохочущего рта, внутри которого яростно дрожит и по‑змеиному извивается раздвоенный малиновый язык. Помимо этого видения в сознании отчетливо запечатлелся тот факт, что его чем‑то опоили. А потом он куда‑то провалился, в невероятном водовороте он летел все дальше и дальше, не в силах сопротивляться падению в черноту. Возвращение было долгим и полным кошмаров. Ему снились желтоглазые волки, богохульное знамя с изображением головы дьявола, язык которого был раздвоенным, как у Ференци, с той лишь разницей, что на знамени с языка капала кровь. Ему снился черный замок, стоящий над горной пропастью, и его хозяин, которого едва ли можно назвать человеком. Но, поскольку он сознавал, что это сон, то понимал, что, видимо, сейчас он просыпается. И в голове возникла мысль: что же было сном, а что явью?

Тибор чувствовал, что вокруг царит могильный холод, все тело затекло, сведенное судорогой, в висках пульсировала кровь и стучало так, будто в голове били в огромный гонг. На щиколотках и запястьях были оковы, спиной он касался скользкого камня. Откуда‑то сверху упала просочившаяся холодная капля и, скользнув за ухом, стекла в углубление ключицы.

Скованный и совершенно нагой, он оказался в одном из темных подземелий замка Ференци. Нет никакой нужды гадать — сон это или явь. Все происходило на самом деле.

Рыча от ярости, Тибор понемногу приходил в себя. Невероятным усилием он попытался разорвать оковы, но они крепко держали его, заставляя мучиться от бессилия, от грохота, стоявшего в голове, от пронзительной боли во всем теле, и ему оставалось лишь кричать в темноте подобно раненному буйволу.

— Ференци! Ты нечестивый пес, Ференци! Предатель! Урод! Ублюдок!..

Валашский воевода замолчал и прислушался, но ответом ему было лишь постепенно замирающее эхо его собственных проклятий. Но вдруг до него донеслись еще какие‑то звуки. Где‑то наверху громко хлопнула дверь и послышались неторопливые шаги — кто‑то спускался к нему. Трудно сказать, от чего больше — от ярости или от ужаса — ноздри Тибора раздулись, все тело покрылось мурашками, и он замер в ожидании.

Тьма была непроглядной, только тонкие струйки воды, сочившейся из стен, слабо поблескивали фосфоресцирующим светом. Слыша, что шаги приближаются, Тибор затаил дыхание и вдруг заметил слабое мерцание. Сначала в арочном проеме, проделанном в монолите скалы, возникло тусклое желтое пятно, которое становилось все ярче и ярче, разгоняя царившую вокруг темноту. Почти не дыша, Тибор прислушивался к приближающимся шагам.

И вот, наконец, в проеме показался шипящий факел, а вслед за ним в подземелье вошел сам Ференци. Чтобы не удариться о верхний край арки, ему пришлось наклонить голову. Лицо его, полускрытое факелом, казалось черным, а глаза горели красным огнем. Он поднял факел повыше и мрачно кивнул, удовлетворенный представшим его глазам зрелищем.

До сих пор Тибору казалось, что он в помещении один, но теперь, при свете, он увидел, что это не так. В пляшущих отблесках пламени было видно, что рядом находятся другие… Но живы они или мертвы? Один, по крайней мере, походил на живого…

Огонь, освещавший всю темницу, был настолько ярким, что Тибор прищурился. Кроме него в подземелье находились еще трое, живые или мертвые — неясно, но зато он теперь понял, кто они. Каким образом хозяину замка удалось доставить их сюда, гадать не было смысла. Это, конечно же, оба валаха, сопровождавшие Тибора, и старый зган Арвос. Из всех троих, похоже, выжил лишь один — приземистый могучий валах. Он, скорчившись, лежал на полу, в том месте, где каменные плиты были сдвинуты и виднелась черная земля. Все тело его было изломано, но бочкообразная грудная клетка равномерно поднималась и опускалась, а одна рука слегка подергивалась.

— Счастливчик! — глухим голосом заговорил Ференци. — А может быть, несчастный — это еще как посмотреть. Когда мои детишки привели меня к нему, он был еще жив.

— Был? — загремев цепями, воскликнул Тибор. — Но он и сейчас жив! Разве вы не видите, что он шевелится? Посмотрите, он дышит!

— Конечно! — плавной бесшумной походкой Ференци подошел ближе. — В его венах течет кровь, а внутри разбитой головы функционирует мозг и возникают страшные мысли. Но уверяю тебя — он неживой. И в то же время он не умер окончательно. Он бессмертный! — и он ухмыльнулся, словно произнес непристойную шутку.

— Живой? Бессмертный? Какая разница! Тибор яростно дергал цепи. О, с каким удовольствием он обмотал бы их вокруг ненавистной шеи этого человека и тянул до тех пор, пока у того глаза не вылезли бы из орбит.

— Разница в невозможности умереть, — лицо мучителя придвинулось ближе. — Живой смертей, а бессмертный живет вечно. Точнее, до того момента, пока од сам себя не уничтожит или это не произойдет в результате несчастного случая. Но подумай только, Тибор из Валахии, — жить, вечно. Ведь жизнь так прекрасна! Однако, поверишь ли, она может и наскучить. Нет, конечно, не поверишь, потому что тебе незнакомо вековое томление. Женщины? Ах, какие у меня были женщины! Вкусная еда? — голос его понизился до коварного шепота. — Я ел такое великолепное мясо, что тебе и не снилось! Но за последние сто — нет, двести лет мне все это порядком надоело.

— Так вам надоело жить? — Тибор из последних сил старался выдрать из сочившейся влагой каменной стены кольца, к которым были прикреплены его цепи. Но тщетно! — Дайте мне только свободу — и я положу конец вашей, как вы говорите, скуке! — Тибор засмеялся, но смех его скорее походил на собачий лай.

— Положишь конец? Но ты и так уже сделал это, сынок! Одним своим приходом сюда. Видишь ли, я давно ждал кого‑нибудь вроде тебя. Я скучал? Да, именно так. Но ты послужишь мне исцелением, и произойдет оно так, как это необходимо мне. Ты хочешь убить меня? Неужели ты действительно думаешь, что тебе это удастся? О, мне и впрямь предстоит сражение. Но только не с тобой. Да разве могу я драться против собственного сына? Никогда! Нет, я пойду вперед, буду воевать и убивать так, как никто не убивал до меня! И буду вожделеть и страстно любить! Никто не посмеет отказать мне! Я доживу до скончания мира, и имя мое навсегда останется в памяти людей, либо, наоборот, бесследно исчезнет из истории человечества! Ибо такое существо, как я, обреченное на вечную жизнь, обладающее такой силой и страстью, иначе поступать не может!

— Вы говорите загадками. — Тибор сплюнул на пол. — Вы просто сумасшедший, лишившийся рассудка от одиночества и отшельнической жизни в компании волков. Не понимаю, почему князь так боится вас — вы всего лишь одинокий безумец. Вы.., отвратительны! Позор человечества! Вы ненормальный уродец с раздвоенным языком! Лучше всего вам умереть! Или запереться в таком месте, где ни один нормальный человек не сможет вас увидеть!

Удивленный подобной горячностью, Ференци даже слегка отпрянул. Укрепив факел на кронштейне, он уселся на каменную скамью.

— Нормальный человек, говоришь ты? И ты еще будешь рассуждать со мной о нормальности, о естественности? Но здесь, вокруг тебя, гораздо больше естественного, чем кажется, сынок! Это правда. Значит, ты считаешь меня ненормальным? Что же, Вамфири встречаются редко, так же, как и саблезубые звери. Я уже лет триста не сталкивался в этих местах с горными котами, обладающими саблевидными зубами. Вполне возможно, что их больше нет. Вероятно, люди уничтожили их всех. Да.., может так случиться, что однажды не станет и Вамфири. Но если такой день настанет, то, поверь, вины Фаэтора Ференци в этом не будет. Так же, как и твоей вины.

— Сплошные загадки, бессмыслица, бред! — выкрикнул Тибор. Он понимал, что, совершенно беззащитен. Если этот изверг захочет, чтобы он умер, значит, этого не миновать. И нет никакого смысла пытаться урезонить сумасшедшего, поскольку он не способен здраво рассуждать, уж лучше бросать ему в лицо оскорбления, вывести его из себя и покончить со всем раз и навсегда. Не так уж приятно висеть вот так и гнить, наблюдая, как по телам тех, кого он недавно называл своими товарищами, ползают мухи.

— Ты закончил? — спросил Ференци, голос его при этом был особенно низким, густым. — Пора бы уже перестать заниматься пустословием, потому что мне о многом нужно успеть тебе рассказать, многое показать и многому научить. Я должен поделиться с тобой своим мастерством. Видишь ли, я очень устал от этого места, но ему требуется хозяин. Когда я уйду отсюда и отправлюсь странствовать по миру, кто‑то должен содержать в порядке замок и сохранить его для меня. Этот кто‑то должен быть таким же могущественным и сильным, как я. Это мой дом, мои горы, мои земли. Когда однажды я захочу вернуться сюда, я найду здесь еще одного Ференци. Вот почему я называю тебя своим сыном. Здесь, в эту самую минуту я усыновляю тебя, Тибор из Валахии. С этого мгновения имя твое — Тибор Ференци. Я даю тебе свое имя и даю знамя с изображением головы дьявола. О, я знаю, что эта честь слишком высока для тебя, знаю, что ты пока не обладаешь достаточной силой, тебе еще далеко до меня. Но я дам тебе эту силу! Я пожалую тебе величайшие почести, посвящу в волшебные таинства. А когда ты станешь Вамфиром, тогда…

— Ваше имя? — взревел Тибор. — Я не нуждаюсь в вашем имени! Мне наплевать на ваше имя! — Тибор в исступлении затряс головой. — А что касается знамени, то у меня есть собственное знамя!

— Правда? — изверг встал и придвинулся ближе. — И каковы же твои символы?

— Летучая мышь валашской равнины верхом на христианском драконе.

От удивления Ференци раскрыл, рот.

— Но это же именно то, что нужно. Ты говоришь — летучая мышь? Великолепно! И она сидит верхом на христианском драконе? Еще лучше! Так пусть же к ним прибавится еще один — пусть их обоих увенчает изображение самого шайтана!

— Не нуждаюсь я в вашем кровавом дьяволе! — угрюмо глядя на хозяина замка, тряхнул головой Тибор. На лице Ференци появилась слабая, но зловещая улыбка.

— Нет, он понадобится тебе, непременно понадобится. — На этот раз он громко рассмеялся. — Да.., а я возьму себе твои символы. Когда я отправлюсь путешествовать по свету, я возьму с собой всех троих — дьявола, летучую мышь, дракона. Видишь, какую честь я оказываю тебе?! С этой минуты у нас с тобой будет общее знамя!

— Фаэтор Ференци, зачем вы играете со мной, как кот с мышью? — прищурившись спросил Тибор. — Вы называете меня сыном, предлагаете мне свое имя, свои геральдические символы. И несмотря на это я по‑прежнему закован в цепи, один из моих друзей мертв, а другой умирает возле меня. Так признайтесь же, что вы ненормальный и что следующей вашей жертвой стану я! Или я не прав?

Хозяин отрицательно покачал головой.

— Ты мне совсем не веришь, — пробормотал он с оттенком печали в голосе. — Ну посмотрим, посмотрим… А теперь скажи, что тебе известно о Вамфири?

— Ничего, или почти ничего. Это только легенды и сказки. Странные люди, которые прячутся в глухих местах и нападают на крестьян и маленьких детей, чтобы напугать их. Иногда они могут быть опасными. Эти вампиры‑убийцы по ночам сосут из людей кровь и утверждают, что она придает им силы. На Руси крестьяне зовут их упырями, болгары — обурами, греки — вриколаками. Так эти умалишенные и сами себя называют. Однако есть у всех у них нечто общее — они сумасшедшие и лжецы.

— Ты не веришь? Ты имел возможность наблюдать за мной, видел волков, которые мне подчиняются, знаешь, какой ужас я вызываю у князя Владимира и его монахов, и несмотря на все это, ты не веришь?

— Я уже говорил раньше и повторяю снова, — Тибор последним отчаянным усилием рванул цепи, — никто из тех, кого я убил, не воскрес! Нет, я не верю!

Хозяин смотрел на него горящими глазами.

— Вот в этом‑то и состоит разница между нами, — сказал он. — Потому что люди, которых убиваю я особенным образом, не умирают. Они становятся бессмертными…

Он поднялся и подошел ближе. Его верхняя губа приподнялась, открыв длинный, изогнутый и острый, как игла, клык. Тибор отвернулся, стараясь избежать его ядовитого дыхания. И тут валах почувствовал необыкновенную слабость, голод и жажду. Ему казалось, что он проспал целую неделю.

— Сколько времени я здесь нахожусь? — спросил он.

— Четыре дня. Четыре ночи тому назад ты взбирался по узкой тропинке. Ты помнишь, что твоим друзьям не повезло? Я накормил тебя, угостил вином, но, увы, оно оказалось чересчур крепким. Пока ты.., э‑э‑э.., отдыхал, мои преданные слуги проводили меня туда, где лежали те, кто упал в пропасть. Верный старый Арвос был мертв, так же как и твой друг, костлявый валах — его раздавило камнями. Мои детки хотели взять их себе, но у меня были другие планы, поэтому я притащил их сюда. А этот — он носком сапога ткнул в бок приземистого валаха — был жив. Он упал на Арвоса, переломал кости, но не умер. Я видел, что он не дотянет до утра, но он был мне нужен. Поэтому я — именно так, как об этом рассказывают так называемые легенды и сказки, — подкрепил с его помощью свои силы. Но при этом дал ему кое‑что взамен. Я выпил из него кровь, а ему отдал часть своей. За прошедшие три дня моя кровь сделала свое дело — превращение произошло. К тому же он поправился, кости его срослись. Вскоре он очнется, но уже как Вамфир, он будет принадлежать к узкому кругу элиты, но навсегда останется одним из моих рабов. Он бессмертен. Ференци замолчал.

— Сумасшедший! — снова воскликнул Тибор, правда уже без прежней уверенности в голосе. Ференци с такой легкостью говорил обо всех этих кошмарах, что было очевидно, что он ничего не выдумывает. Нет, он не был» в действительности тем, кем считал себя, но, вполне возможно, сам был уверен в правоте своих слов.

Даже если Ференци и слышал брошенное Тибором обвинение, то не подал вида.

— Ты считаешь меня «противоестественным»? Следовательно, ты заявляешь о том, что тебе что‑либо известно о природе вещей? Я прав? Ты что‑нибудь понимаешь в «естестве» всего живущего и растущего?

— Мои отцы и деды были земледельцами, — ответил Тибор. — Я видел, как и что растет на земле.

— Прекрасно! Тогда ты должен знать, что существуют определенные законы и что иногда они кажутся лишенными логики. А теперь позволь мне проэкзаменовать тебя. Вот к примеру, у человека есть любимая яблоня, и он боится, что она может погибнуть. Каким образом может он создать точно такую же и вновь получать любимые яблоки?

— Опять загадки?

— Пожалуйста, ответь, доставь мне это удовольствие.

Тибор пожал плечами.

— Есть два пути: с помощью семян и с помощью черенков. Посади семечко в землю и из него вырастет дерево. Но чтобы получить точно такие же на вкус яблоки, нужно взять отросток и взрастить его. Это же очевидно: отросток есть не что иное, как молодое продолжение старшего дерева.

— Очевидно? — Ференци приподнял бровь. — Для тебя — возможно. Но мне и всем остальным, кто никогда не работал на земле, покажется очевидным, что именно семечко даст необходимый результат. Потому что оно есть не что иное, как яйцо дерева. И все‑таки ты совершенно прав: только черенки гарантируют получение яблок нужного вкуса. Пока формируется дерево, выращенное из семечка, оно опыляется пыльцой с деревьев других сортов. Конечно, плоды не могут быть такими же. Это «очевидно» для садовода.

— Куда это вы клоните? — Тибор был теперь почти уверен в том, что Ференци безумец.

— «Природа» Вамфири не нуждается в постороннем вмешательстве, — глядя ему в глаза, ответил хозяин замка, — ни в каком «опылении» извне. Даже для воспроизводства деревьев требуются особи обоих полов, но Вамфири это не нужно. Все, что им необходимо, это.., хозяин.

— Хозяин? — нахмурился Тибор и неожиданно почувствовал, что ноги его задрожали, а тело еще сильнее свело судорогой от царившей вокруг сырости.

— А теперь скажи мне, — продолжал Фаэтор, — что ты знаешь о рыбной ловле?

— О рыбной ловле? А что могу знать о ней я, сын земледельца и воин?

Как будто не слыша его, Ференци продолжал:

— В Болгарии и Турции рыбаки ловят рыбу в Греческом море. Испокон веков они страдали от огромного количества морских звезд, ставших поистине бедствием, поскольку они рвали сети и сводили на нет все усилия рыбаков. Тогда рыбаки прибегли вот к какому способу: они убивали всех попадавшихся им морских звезд, кромсали на куски и бросали обратно в море на корм рыбам. Но, увы, рыбы не хотели питаться морскими звездами. Хуже того — из каждого кусочка вырастала новая морская звезда. И, естественно, с каждым годом их становилось все больше и больше. Наконец, какой‑то мудрый рыбак догадался, в чем тут дело. И тогда они стали собирать морских звезд, привозили их на берег и сжигали где‑нибудь, а потом рассеивали пепел в оливковых рощах. И подумать только! Нашествие прекратилось, рыба вернулась, и оливки вырастали необыкновенно черными и сочными.

Плечо у Тибора нервно дернулось, причиной тому, несомненно, было долгое пребывание в оковах.

— А теперь объясните, — сказал он, — какое отношение ко всему этому имеют морские звезды?

— К тебе пока никакого. Но что касается Вамфири.., видишь ли, природа наградила нас той же способностью. Разве ты можешь уничтожить врага, разрубив его, если из каждой его части вырастает новый? — Фаэтор улыбнулся, приоткрыв желтые зубы. — И разве может обыкновенный человек справиться с Вамфиром? Теперь ты понимаешь, почему ты так понравился мне, сынок? Да потому что только настоящий герой мог решиться прийти сюда, чтобы уничтожить то, что невозможно уничтожить!

Тибору на память вновь пришли слова, сказанные его собеседником при дворе князя Владимира в Киеве: «Им в сердце втыкают колья и отрубают головы.., а еще лучше разрубить их и сжечь все до последнего кусочка.., даже крошечная частичка вампира может снова превратиться в полноценное существо, в организм какого‑нибудь ни о чем не подозревающего человека.., как пиявка, только сидит она внутри!»

— В лесах, у подножий деревьев, растет множество вьющихся растений. Они тянутся к свету и ползут вверх по стволам, чтобы достичь свободы и свежего воздуха. Но некоторые «глупы» и растут так быстро и буйно, что убивают давшие им опору деревья, которые просто падают и погибают, но с ними вместе погибают и сами вьюны. Уверен, ты неоднократно видел подобное. Однако другие используют стволы в качестве только своих хозяев, деля с ними воздух, землю и свет, живя с ними одной жизнью.

Некоторые даже становятся полезными для деревьев‑хозяев. Вот так! Но однажды приходит засуха. Деревья вянут, чернеют, засыхают — и вот уже нет леса! Однако в глубине плодородной почвы продолжают жить лозы в ожидании лучших времен. Через пятьдесят или, может быть, сто лет вырастают новые деревья, и тогда лозы вновь обвиваются вокруг них и снова тянутся вверх, к свету. Кто же сильнее: дерево с толстыми крепкими ветвями или невесомая лоза, тонкая и нежная, но обладающая великой способностью к выжиданию? Если терпение считать добродетелью, Тибор из Валахии, то Вамфиры во все времена были самыми добродетельными…

— Деревья, рыбы, лозы, — покачал головой Тибор, — вы бредите, Фаэтор Ференци!

— Все, о чем я сказал тебе сейчас, — уверенно ответил хозяин, — ты обязательно со временем поймешь. Но прежде ты должен поверить в меня. Поверить в то, кем я являюсь.

— Я никогда… — начал было Тибор, но хозяин тут же перебил его.

— Ты обязательно поверишь! — прошипел он, и его ужасный язык при этом яростно извивался во рту. — А теперь слушай! Я принял решение передать свое яйцо, я принес его с собой, и оно сейчас растет внутри меня. Каждый Вамфир в своей жизни имеет лишь одну‑единственную возможность вырастить такое яйцо, свое семя, воссоздать самого себя, подбросить свой плод, воплощение своей «природы» в другое живое существо. Ты — тот хозяин, которого я избрал для своего яйца.

— Вашего яйца? — наморщив нос, Тибор угрюмо взглянул на собеседника и отодвинулся от него, насколько позволяли цепи. — Вы безнадежны, Фаэтор Ференци! Вам уже никто не сможет помочь!

— Увы! — рот у Ференци скривился, и ноздри раздулись. — Это тебе уже никто помочь не сможет! — Он так быстро шагнул к разбитому телу Арвоса, что плащ за его спиной взлетел. Легко подняв одной рукой тело цыгана, он швырнул его в нишу и продолжал:

— Мы не имеем пола как такового. Пол есть только у наших хозяев. Но мы в сотни раз усиливаем их интерес к жизни. Наши желания — это их желания, но мы способны доводить их до крайностей, но если эти крайности наносят вред их плоти и крови, мы исцеляем их. За долгие, долгие годы, даже века совместного существования человек и вампир превращаются в единое целое, они неотделимы друг от друга, разве что возникают непредвиденные обстоятельства, вынуждающие их расстаться. В прежние времена я тоже был человеком, а теперь вот достиг зрелости. То же самое лет эдак через тысячу произойдет и с тобой.

Тибор снова в отчаянии дернул цепи, но их невозможно было не только разорвать, но даже натянуть. Каждое звено было таким толстым, что Тибор мог просунуть в его отверстие большой палец руки.

— В мире существует множество разновидностей живых существ одного и того же рода — сова, голубь и ласточка, лиса, собака и волк, например. Так и среди Вамфири — они находятся на разных стадиях развития, в различных условиях и состояниях. Вот, например, мы говорили об отростках яблони. Тебе будет понятнее, если сравнить это именно с тем, что происходит с ними.

Он замолчал. Затем, схватив приземистого валаха, оттащил его бесчувственное тело подальше от вывернутых плит пола, а тело старого Арвоса столкнул на землю. Раздвинув изодранную рубашку старика, он обернулся к Тибору.

— Тебе хорошо видно, сынок? Здесь достаточно света?

— Вполне достаточно, чтобы убедиться в том, что вижу перед собой сумасшедшего, — коротко кивнул Тибор.

В свою очередь, кивнув, Ференци улыбнулся загадочной улыбкой, и его желтые зубы сверкнули в отблесках факела.

— Тогда смотри, — прошипел он.

Опустившись на колени возле Арвоса, он указал пальцем на его грудь. Тибор внимательно смотрел, но видел лишь руку Ференци, высунувшуюся из‑под плаща. Что бы тот ни замышлял, похоже, здесь не было никакого фокуса, никакого обмана.

Ногти на концах ровных, тонких пальцев Ференци были длинными и острыми. Тибор увидел, что кончик указательного пальца покраснел и с него закапала кровь.

Вдруг розовый ноготь лопнул и раскрылся словно раковина, свободно повиснув обеими половинками, напоминая при этом дверцы, прикрывавшие пульсирующую и на глазах раздувавшуюся плоть пальца, на которой вспухали голубые и серо‑зеленые сосуды, выступившие из‑под кожи. Палец заметно удлинился, вытянулся в направлении холодного, мертвенно‑серого тела цыгана.

Пульсирующий отросток уже не походил на палец — это было нечто бесплотное, дрожащее, живое, напоминающее напрягшуюся змею без кожи. По сравнению с первоначальной длина его теперь стала в два, если не в три, раза больше. Он под углом опускался к своей цели, которой, судя по всему, должно было стать сердце мертвеца. Затаив дыхание, Тибор с открытым ртом наблюдал за происходящим.

Тибору не было знакомо чувство страха, но теперь он понял, что это такое. И это он‑то, валах Тибор, воевода, командир пусть небольшого и разношерстного войска, бессердечный и безжалостный убийца печенегов, до сего времени отважный и бесстрашный! До сих пор ни одному существу в мире не удавалось испугать его. На охоте дикие вепри, способные жестоко ранить и даже убить человека, казались ему безобидными поросятами. Стоило осмелиться бросить ему перчатку, Тибор без малейших колебаний принимал вызов и дрался на поединке с противником любым способом, который тот избирал. Все знали это, и никто не решался бросить ему вызов. А во время битвы он всегда был впереди, во главе войска, его можно было найти именно там, где шел наиболее жестокий бой. Он не знал значения слова «страх»! Чего ему было страшиться? Идя в бой, он всегда понимал, что этот день может стать последним в его жизни. Но никогда не колебался. Его ненависть к врагам и завоевателям, посягнувшим на его землю, была столь велика и безгранична, что подавляла и вытесняла чувство страха. Ни одно существо, ни один человек, ни одна угроза со стороны не могли лишить его способности рассуждать здраво с тех пор.., с тех пор, как он помнит себя, с самого его детства, если он вообще когда‑нибудь был ребенком.

Но Фаэтор Ференци — совсем иное дело. Пытки могут изувечить и в конце концов убить, а после смерти уже не испытываешь боли. Однако то, что грозился сделать с ним Ференци, означало нескончаемый ад. Еще несколько минут назад все происходящее казалось совершенно нереальным, не более чем болезненной фантазией, бредом сумасшедшего, но теперь…

От представшей перед ним картины Тибор не в силах был оторвать взгляд — он лишь побледнел и застонал.

— Да, необходимо сделать разрез, — голос Фаэтора был глухим и дрожал от скрытой страсти, — чтобы проникнуть в уже гниющую и разлагающуюся плоть. Низшая форма существования Вамфира в отсутствие хозяина, выйдет практически в никуда. Но все же Вамфир будет живым, будет расти и развиваться, спрятавшись пока внутри Арвоса. Когда от тела Арвоса не останется ничего, он скроется в земле и станет ждать. Как ждет дерево вьющаяся лоза. Отрезанная ножка морской звезды не погибает, а формируется постепенно в новую морскую звезду. В отличие от нас то существо, которое создаю я, будет ждать того, в кого оно сможет вселиться. Безмозглое, неспособное думать, оно останется существом, обладающим лишь примитивными инстинктами. Но несмотря ни на что, оно проживет века — до тех пор, пока какой‑нибудь неосторожный человек не обнаружит его, а оно не найдет, в свою очередь, хозяина…

Отвратительного вида кровавый вибрирующий палец Ференци коснулся плоти Арвоса… Из него выскочили белые, покрытые чешуйками отростки и, словно черви в землю, вонзились в грудь цыгану, раздвинув в стороны кожу. На конце пальца появились блестящие зубы, и он стал прокладывать себе путь внутрь тела. Тибору очень хотелось отвернуться, но он не мог заставить себя смотреть в сторону. С тихим звуком «палец» Фаэтора отломился и быстро скрылся внутри трупа. Фаэтор поднял руку. Выступавший из нее отросток на глазах сокращался, таял и исчезал в плоти руки. Серо‑зеленые тона уступили место естественным, рука приняла обычную форму. Старый ноготь упал на пол, а на его месте буквально на глазах у Тибора начал формироваться новый — розового цвета.

— Что ж, мой героический сын, ты пришел сюда, чтобы убить меня. — Фаэтор поднялся на ноги и протянул руку к обескровленному лицу Тибора. — Но разве смог бы ты уничтожить вот это?

Тибор отшатнулся всем телом и готов был вжаться в каменную стену, лишь бы спрятаться от указующего перста, Фаэтор рассмеялся.

— В чем дело? Ты думаешь, что я… Нет, что ты, только не тебя, сынок. О, будь уверен, я смог бы сделать это. И ты навсегда превратился бы в моего раба. Но это лишь вторая стадия существования Вамфира, и она недостойна тебя. Потому что я ценю тебя очень высоко. Ты получишь мое яйцо!

Тибор попытался что‑то сказать, но во рту у него пересохло, Фаэтор снова захохотал и убрал страшную руку. Он повернулся и направился к тому месту, где бесформенной грудой лежал коренастый валах, уткнувшись лицом в пыль, покрывавшую плиты пола, и тяжело дышал.

— Вот он как раз подойдет для второй стадии, — объяснил мучитель Тибора, — потому что я кое‑что взял у него, но и кое‑что дал ему взамен. Внутри него плоть от плоти моей, и она исцеляет, изменяет его. Раны скоро заживут, сломанные кости срастутся, и он проживет ровно столько, сколько я захочу. Но навсегда останется моим рабом, будет во всем мне подчиняться, исполнять все мои желания и приказы. Видишь ли, он вампир, но он лишен разума вампира. Этот разум дается только вместе с яйцом, а в данном случае он стал вампиром не благодаря семени, а всего лишь при помощи.., разреза. Когда он очнется, ты поймешь, о чем я говорю.

— Пойму? — Тибор, наконец, нашел в себе силы заговорить, но голос его был хриплым. — Но каким образом смогу я понять? Зачем мне что‑либо понимать? Вы чудовище! Вот это я понимаю. Арвос мертв, и тем не менее вы.., вы сделаете с ним это! Почему? Внутри него никто, кроме червей, жить не может.

Фаэтор покачал головой.

— Нет, его плоть является плодородной почвой или, если хочешь, плодородным морем. Вспомни, что я говорил тебе о морских звездах.

— Вы вырастите еще одного…, еще одного себе подобного? — Тибор говорил теперь очень быстро, едва ли не захлебываясь словами.

— Оно станет питаться им и поглотит его, — ответил Фаэтор. — Но второго такого, как я, не будет. У этого существа отсутствует разум. Арвос не может быть хозяином, потому что мозг его умер, тебе понятно? Он служит не более чем пищей. А когда существо вырастет, оно не будет таким, как я. Оно станет похожим на.., на то, что ты видел. — Он поднял вверх свой бледный, заново сформировавшийся указательный палец.

— А другой? — Тибор кивнул в сторону другого человека, вернее, того, кто был когда‑то человеком, а теперь хрипел в углу.

— Когда я нашел его, он был еще жив, — сказал Фаэтор. — Его мозг был жив. То, что я дал ему, теперь растет в его теле и голове. Да, он умер, но лишь затем, чтобы предоставить Вамфиру возможность жить. По сути это не жизнь, а бессмертие. Он никогда не вернется к обычной жизни, он станет бессмертным.

— Безумие! — простонал Тибор. Ференци отошел в дальний угол комнаты, куда не проникало достаточно света. Из темноты выступали лишь ноги и одна рука лежавшего на полу второго товарища Тибора — тощего валаха. Фаэтор вытащил его из тени.

— А что касается этого, то он послужит пищей для обоих. До тех пор, пока лишенный разума не спрячется, а второй не приступит к своим обязанностям и не начнет прислуживать тебе.

— Прислуживать мне? Здесь? — Тибор не верил своим ушам.

— Ты разве не слышал, что я сказал? — проворчал Фаэтор. — Более двухсот лет я заботился о себе сам, защищал себя, пребывая в полнейшем одиночестве в этом огромном мире, постоянно менявшемся, полном удивительных вещей. Я делаю все это ради своего семени, которое теперь полностью созрело, для того чтобы я мог передать его тебе. Ты останешься здесь и будешь следить за порядком в замке, за землями и за тем, чтобы «легенда» о Ференци не умерла. А я отправлюсь к людям, чтобы наслаждаться жизнью. Нужно еще выиграть множество войн, заслужить великое количество наград и почестей — история продолжается. Да, и, конечно, есть множество женщин, которых следует совратить!

— Почести? Вам? — к Тибору, казалось, частично вернулось прежнее самообладание. — Сомневаюсь в том, что это возможно. А что касается вашей уединенной жизни.., мне думается, что вы в курсе почти всего, что происходит в мире.

На лице Фаэтора заиграла зловещая улыбка.

— Это еще один из тайных даров Вамфири, — ухмыльнулся он. — Один из многих. Другой — способность подчинять себе других — ты уже мог видеть это в отношениях между мной и Арвосом. Я настолько сильно мог воздействовать на его разум, что получал возможность беседовать с ним на расстоянии. Существует и еще один дар — некромантия! Тибор слышал о ней. У варваров, живущих на востоке, есть колдуны, которые обладают способностью, вспоров живот мертвеца, узнать все, что происходило с ним при жизни. Все тайны они читают в еще теплых внутренностях человека.

— Да, именно некромантия, — кивнул головой Фаэтор, увидев выражение его глаз. — И в скором времени я обучу этому и тебя. Благодаря ей я смог еще раз убедиться в правильности своего выбора, в том, что ты достоин стать вместилищем для Вамфира. А кто как не твой бывший соратник мог рассказать мне лучше всех о твоих деяниях, твоих сильных и слабых сторонах, о твоих путешествиях и приключениях.

Он шагнул и без всякого усилия перевернул ногой тело тощего валаха на спину. И тут Тибор увидел, что с ним произошло. И совершила это не стая волков, потому что ничего не было съедено.

Тощий сутулый валах, отчаянно храбрый при жизни, всегда ходивший с выпяченным вперед подбородком, сейчас казался еще более худым, чем всегда. Туловище его было рассечено от глотки до паха, все внутренности торчали наружу, а вырванное из груди сердце висело, как на ниточке. Меч Тибора не раз рассекал людей подобным же образом, но это не имело ровно никакого значения. Если верить словам Ференци, этот человек к тому времени был мертв. А его ужасные раны нанесены отнюдь не мечом…

Тибор содрогнулся и отвел взгляд от растерзанного трупа, но тут же глаза его непроизвольно наткнулись на руки Ференци. Ногти у этого чудовища были остры, как лезвия. Хуже того, зубы его походили на заточенные стамески. От этих мыслей у Тибора закружилась голова, и он едва не потерял сознание.

— Зачем? — шепотом произнес Тибор.

— Я уже рассказал тебе зачем, — Фаэтор начал проявлять признаки нетерпения. — Мне хотелось побольше узнать о тебе. При жизни он был твоим другом. Ты присутствовал в его крови, в его легких и сердце. И после смерти он остался верен тебе, ибо нелегко делился тем, что ему известно. Ты видишь, как свешиваются его внутренности? Да, мне пришлось потерзать их, прежде чем удалось выведать из них все тайны.

Ноги у Тибора подкосились, И он словно распятый повис на своих цепях.

— Если мне суждено умереть, убей меня сейчас же. И покончим с этим раз и навсегда, — прохрипел он.

Фаэтор медленно подходил все ближе и ближе, пока не оказался от Тибора на расстоянии вытянутой руки.

— Высшая стадия существования Вамфира не требует смерти. В первый момент, когда семя окажется внутри тебя и станет внедряться в твой мозг, протянет щупальца вдоль спинного мозга, тебе может показаться, что ты умираешь, но в действительности это не так. После этого… — он пожал плечами, — превращение может происходить мучительно долго или, наоборот, чрезвычайно легко и быстро — это процесс непредсказуемый. Но одно неизбежно — произойдет оно обязательно. Кровь вновь вскипела в жилах у Тибора. У него еще оставалась возможность умереть человеком.

— Что ж, если ты не хочешь позволить мне умереть честно, я сам сделаю это.

Сжав зубы, он с такой силой рванул оковы, что запястья начали кровоточить, но он все сильнее и сильнее дергал цепи, углубляя и расширяя свои раны. Его остановило яростное и долгое шипение Фаэтора. Тибор на миг прекратил свою ужасную самоуничтожительную работу и.., оказался в глубокой бездне, в самой преисподней.

Ференци был теперь так близко, что Тибор чувствовал на себе его дыхание, черты его лица были искажены бушующими внутри страстями. Его длинные челюсти раскрылись, внутри сверкнули острые, как клыки, зубы, и было видно, как неистово извивается змеиный язык.

— Ты осмеливаешься демонстрировать мне свою кровь? Горячую молодую кровь? Кровь, которая равноценна жизни! — он дернулся, будто его сдавил неожиданно сильный спазм, и Тибору показалось, что Ференци сейчас станет плохо, но этого не случилось. Он лишь схватился руками за шею, несколько раз судорожно вздохнул и покачнулся, но быстро взял себя в руки. — Ах, Тибор! Теперь, хочешь ты того или нет, ты сам ускорил наступление того момента, когда больше откладывать нельзя. Это мой час и твой тоже! Пришло время появиться яйцу, семени! Смотри! Смотри!

Широко раскрытый рот Фаэтора сделался похожим на черную пещеру, а раздвоенный блестящий язык изогнулся крючком и конец его опустился в горло. Там он подцепил что‑то и вытянул на свет.

Тибор весь сжался, и ему трудно стало дышать. Он увидел, что в раздвоении языка зажато яйцо вампира, его семя — полупрозрачная серебристая капля, сияющая словно жемчужина, дрожащая в последние секунды перед.., перед посевом?

— Нет!!! — раздался хриплый крик ужаса. Но неизбежное должно было случиться. Тибор взглянул в глаза Фаэтора, пытаясь прочитать в них хотя бы намек на то, что его ожидает. Но он жестоко ошибся. Ференци умел подчинять других своей воле, обладал мощным даром гипноза. Глаза вампира были желто‑золотого цвета. И без того огромные, они увеличивались с каждой секундой. «Сын мой, — казалось, говорили они. — Ну давай же, поцелуй своего отца!» Потом…

Из жемчужно‑серой капля превратилась в алую, и рот Фаэтора быстро прижался к раскрытому в крике рту Тибора…

* * *

Молчание Гарри Кифа длилось несколько секунд, и за все это время завернутые в одеяла и охваченные ужасом от того, что им пришлось услышать, Кайл и Квинт не проронили ни слова.

— Это наиболее… — наконец заговорил Кайл.

— Никогда в своей жизни… — почти одновременно начал Квинт.

— Нам придется закончить на этом, — с тревогой в голосе прервал обоих Киф. — Мой сын вот‑вот проснется, ему пора кушать.

— Два разума в одном теле, — задумчиво произнес Квинт, все еще находившийся под впечатлением от услышанного. — Я говорю в данном случае о вас, Гарри. В какой‑то мере вы похожи на…

— Не надо об этом, — снова прервал его Киф. У меня нет ничего общего с тем, что вы имеете в виду. Даже отдаленно. Слушайте, я должен торопиться. Вы хотите что‑нибудь рассказать мне?

Кайл постарался сосредоточиться и заставил себя вернуться на землю, к реальности.

— Завтра мы встречаемся с Краковичем, — сказал он. — Но у меня неспокойно на душе. Предполагалось, что это будет сугубо конфиденциальная встреча двух отделов экстрасенсорики, своего рода обмен опытом. Но в это дело уже вмешался по меньшей мере один агент КГБ.

— Откуда вам это известно?

— У нас есть свой осведомитель, но он держится в тени. Их люди слишком близко подобрались к нам. Призрак Кифа, казалось, был озадачен.

— Этого никогда бы не случилось во времена Боровица. Он их люто ненавидел. И честно говоря, я не понимаю, почему это случилось сейчас. Между методами контроля над умами, которыми пользуется Андропов, и нашими нет ничего общего. Когда я говорю «нашими», я имею в виду и русских. Постарайтесь избежать противостояния, Алек. Вам необходимо работать вместе с Краковичем. Предложите свою помощь.

— В чем? — нахмурился Кайл.

— У него есть где навести порядок. По меньшей мере, одно место вам известно. В ваших силах помочь ему.

— Есть где навести порядок? — Кайл вскочил с кровати и, прижимая к себе одеяло, шагнул к призраку. — Гарри, но у нас самих в Англии есть где наводить порядок! Пока я здесь, в Италии, Юлиан Бодеску вытворяет все, что ему заблагорассудится! И меня это очень беспокоит. Я еще не отказался от мысли направить к нему своих людей и…

— Нет! — встревоженно воскликнул Киф. — Ни в коем случае — до тех пор пока мы не узнаем все, что нам необходимо знать. Вы не имеете права рисковать! Сейчас он находится в центре своего весьма небольшого гнезда, но, если он только захочет, он может, как чуму, распространить эту заразу!

Кайл понимал, что Киф совершенно прав.

— Хорошо, — сказал он, — но…

— Я не могу больше оставаться, — прервал его Гарри — Тяга слишком сильна. Он просыпается, мобилизует все свои физические и умственные способности и, кажется, воспринимает меня как одну из них.

Светящийся неоном силуэт начал мерцать, голубое сияние замигало.

— Гарри, о каких «местах» вы говорили?

— Подземное существо, — голос Кифа раздавался как прерывистый радиосигнал. Голографическое изображение ребенка, видимое на фоне его фигуры, заметно шевелилось, потягивалось.

«Мы уже говорили об этом раньше», — подумал Кайл.

— Вы сказали, что по меньшей мере одно место нам известно. Какое место? Вы имеете в виду могилу Тибора? Но ведь он же мертв, это несомненно!

— Крестообразные холмы.., морские звезды.., лозы.., спрятавшиеся в земле вьющиеся растения…

— Он все еще там? — едва не задохнулся от удивления Кайл.

Киф кивнул, но потом передумал и отрицательно покачал головой. Он попытался что‑то сказать, но его очертания задрожали и исчезли, рассыпавшись на сотни сияющих голубых искр. Еще какое‑то мгновение Кайл надеялся, что разум его присутствует рядом, но услышал лишь шепот Карла Квинта:

— Нет, это не Тибор. Его там нет. Это не он, а то, что он оставил после себя!

* * *

Глава 7 ↑

Первая пятница сентября, одиннадцать часов вечера, Генуя.

Алек Кайл и Карл Квинт быстро шли по скользким после дождя камням мощеной аллеи, направляясь в кабачок под названием «Frankie's Franchise», где у них была назначена встреча с Феликсом Краковичем.

За семьсот миль от Генуи, в Англии, в Девоне, стоял душный вечер бабьего лета. Было десять часов вечера. В Харкли‑хаус на кровати, стоявшей в просторной комнате мансарды, совершенно обнаженный лежал на спине Юлиан Бодеску, перебирая в уме события последних дней. Во многих отношениях это были вполне удачные дни, но в то же время они таили в себе опасность. До сих пор он не мог объективно оценить силу своего воздействия, поскольку школьные приятели и Джорджина были существами слабыми и не позволяли ему вынести достаточно точный вердикт. А вот семейство Лейков стало для него настоящим испытанием, и он успешно прошел его.

Единственной трудностью стал Джордж Лейк, но даже инцидент с ним можно отнести к разряду случайностей. Просто Юлиан не был готов к столкновению с ним. Молодой человек лениво улыбнулся и осторожно потрогал плечо. Оно еще слегка ныло. А где теперь «дядюшка Джордж»? Он внизу, в подземелье, вместе со своей женой Анной, вот где. Он там, где ему и следует находиться, а верный Влад охраняет вход. Не потому, что Юлиан считал это безусловной необходимостью, а лишь в целях предосторожности. А что касается другого.., оно покинуло чан и исчезло в темных глубинах земли.

Оставалась еще «мать» Юлиана — Джорджина. Она была в своей комнате и находилась в свойственном ей состоянии ужаса и жалости к себе. Такой она оставалась в течение всего прошедшего года — с тех пор, как он сделал с ней это. Ничего бы, возможно, не произошло, если бы она тогда не порезала руку. Но это случилось, и она имела неосторожность показать ему кровоточащий порез. И тогда с ним произошло нечто страшное. Всякий раз, когда он видел кровь, он чувствовал нечто подобное, но тогда ощущение было совсем иным, и Юлиан оказался не в силах совладать с ним. Перевязывая руку, он осторожно позволил кое‑чему.., кое‑какой своей части проникнуть в рану. Джорджина ничего не заметила. Но Юлиан все видел и понял, что он сделал это!

Она очень долго болела, а когда выздоровела.., правду говоря, она так и не выздоровела окончательно, в полной мере. Юлиан знал, что «это» растет внутри ее и что он является властелином «этого». Знала об этом и она, и именно потому постоянно пребывала в страхе.

Его «мать»… В действительности Юлиан никогда не признавал ее своей матерью. Он знал, что она родила его, но всегда считал себя сыном своего отца, только не того, который официально был таковым. Сыном.., чего‑то другого. Вот почему сегодня вечером в который раз он расспрашивал ее об Илие Бодеску, о том, как и где он умер. Желая быть уверенным в том, что знает абсолютно все, до мельчайших деталей, он погрузил ее с помощью гипноза в особенно глубокий транс.

Пока Джорджина рассказывала о том, как все произошло, он мысленно переносился на восток — через океаны, горы, равнины, над полями, реками и городами — к тому месту, которое постоянно присутствовало в его подсознании. Холмы, леса и.., вот оно! Поросшие лесом крестообразные холмы! Это место он должен будет посетить.., очень скоро…

Ему необходимо отправиться туда, потому что именно там заключена разгадка. Он был таким же рабом этого места, как все остальные были его рабами. Точнее говоря, он был намертво привязан к нему, и оно постоянно притягивало его к себе. Он не осознавал, насколько тесно связан с этим местом, до того момента, когда вернулся Джордж. Он возвратился из своей могилы на кладбище в Блэгдоне, покинув царство мертвых. Поначалу Юлиан был в шоке, потом на смену пришло всепоглощающее любопытство, и, наконец, ему открылась истина! Юлиан понял, чем он является на самом деле. Именно не кем, а чем! И, конечно же, он догадался, что он сын не только Джорджины и Илии Бодеску.

Юлиан знал, что он не относится к числу обыкновенных людей, что какая‑то часть его не принадлежит человеческой природе. И сознание это глубоко волновало и возбуждало его. С помощью гипноза он мог заставить людей выполнять любые его приказы, исполнять его желания, каковы бы они ни были. Его тело способно было произвести своего рода новую жизнь. Он мог превращать людей в себе подобных существ. Нет, они, безусловно, не обладали его силой или талантами, но это и к лучшему. Изменившись, они становились его рабами, а он был их полновластным хозяином.

Более того, он владел даром некромантии: вскрыв мертвое тело, он узнавал все тайны и обстоятельства жизни любого некогда живого существа. Он умел красться, как кот, плавать, как рыба, яростно нападать, как дикий пес. Он неоднократно думал о том, что, будь у него крылья, он даже мог бы летать, как летучая мышь. Как летучая мышь — вампир!

На столике возле его кровати лежала книга в твердом переплете, называвшаяся «Вампиры: факты и вымысел». Он протянул тонкую руку и провел пальцами по тисненому изображению летучей мыши на черном материале переплета. Увлекательное чтение, но ни название, ни содержание не соответствовали действительности. То, что называлось вымыслом, на самом деле являлось абсолютной правдой — и Юлиан сам тому подтверждение. А то, что выдавалось за факты, в действительности было не более чем выдумкой.

Взять, например, солнечный свет. Он не убивает. Может, конечно, и убить, если у Юлиана хватит глупости, чтобы в летний полдень выйти из затененного укрытия более чем на одну‑две минуты. Он считал, что все дело здесь в какой‑то химической реакции. Фотофобия достаточно часто встречается даже у самых обычных людей. Грибы лучше всего растут темными туманными сентябрьскими ночами под слоем соломы. Он даже где‑то читал, что на Кипре можно найти вполне съедобные грибы, которые, однако, никогда не появляются на поверхности земли. Они растут под слоем мягкой почвы и раздвигают ее, образуя на поверхности трещины, по которым местные жители узнают, где их искать. Эти грибы не нуждаются в солнце, но оно не способно убить их. Нет, солнце не могло уничтожить Юлиана, хотя и раздражало его. Просто ему следовало быть осторожным, не более.

А уж что касается дневного сна в гробу, наполненном родной землей, то это сущая чушь. Он иногда спал днем, но лишь потому, что большую часть ночи проводил в размышлениях или прогуливался по поместью. Он действительно больше любил ночь, потому что тишина и лунный свет заставляли его чувствовать себя ближе к своим истокам, позволяли лучше познать свою истинную сущность.

Остается еще присущая вампирам жажда крови. Это тоже не правда, во всяком случае в отношении Юлиана. Вид крови, конечно, возбуждал его, внутри его что‑то происходило, заставляя бушевать страсти, но высасывание крови из вен жертвы едва ли можно назвать удовольствием, как это описывается в разного рода книгах. Тем не менее он любил есть полусырое мясо, причем в больших количествах, и не относился к числу почитателей растительной пищи. С другой стороны, существо, выращенное Юлианом в стоявшем в подвале чане, жаждало крови, питалось ею. Кровью, плотью, всем живым или бывшим когда‑то живым. Плотью, алыми соками живого или мертвого тела! Юлиан знал, что оно не нуждается в питании, но при возможности не упустит случая. Оно поглотило бы и Джорджа, если бы Юлиан не вмешался.

Это существо… Юлиан даже задрожал от наслаждения. Оно знало лишь то, что Юлиан является его хозяином, и больше ничего. Он вырастил его из собственной плоти и хорошо помнил, как это произошло.

Вскоре после того, как его исключили из школы, у него заболел один из коренных зубов. Боль была очень сильной, но он не пошел к дантисту. Он так старательно раскачивал зуб, что однажды ночью вырвал. Он начал внимательно рассматривать его, и тот факт, что этот зуб был скрытой частью его самого, показался ему удивительным — всего лишь белая кость и кусочек хряща — красного цвета корень. Он положил зуб на блюдце и поставил блюдце на подоконник в спальне. Утром он услышал, как что‑то упало на пол — у корня образовались крошечные отростки, и зуб, словно краб, уползал, пытаясь спрятаться от утреннего света.

Передние зубы Юлиана всегда были острыми и по форме напоминали стамески, но все же это были человеческие зубы. Они ничем не напоминали зубы животного. Но тот, который вырос на месте выпавшего, ничуть не походил на зуб человека. Это был, скорее, коготь или клык. С тех пор у Юлиана сменились почти все зубы, и каждый новый был таким же клыком. Особенно походили на звериные клыки глазные зубы. Изменилась и форма челюстей.

«Возможно, причина всех изменений лежит во мне самом. Вероятно, это происходит потому, что я сам этого хочу. Сознание определяет материю. Все дело в том, что я порочен», — часто думал он.

То же самое неоднократно говорила ему и Джорджина, упрекавшая его в склонности к неблаговидным поступкам. Это было еще во времена детства, когда она имела возможность контролировать его поведение, и многое в нем ее не устраивало. Именно тогда он впервые занялся некромантией. Что ж, с тех пор у нее было много поводов для недовольства.

Джорджина… «мать» — охваченный ужасом цыпленок, загнанный в ловушку лисенком и вынужденный наблюдать оттуда, как растет звереныш, становится крепким, сильным, холеным. По мере того как Юлиан рос, бразды правления постепенно переходили в его руки. Все дело было в его глазах: стоило ему только взглянуть на Джорджину.., и она оказывалась совершенно бессильной перед ним. То же самое происходило и с учителями и товарищами по школе. Он научился пользоваться этой особенностью и со временем великолепно освоил искусство гипноза. Практика приводит к совершенству. С этой точки зрения книга абсолютно правдива: вампиры умеют зачаровывать свои жертвы.

А что касается смертности и бессмертия… Этот аспект по‑прежнему оставался загадкой, тайной, но и в нем он скоро разберется. Теперь, когда у него есть Джордж, он сумеет устранить все неясности, поскольку Джордж в значительной степени остался человеком. Да, он не умер и возвратился из могилы, но плоть его была человеческой плотью. А то, что сидит внутри его, за столь короткое время не могло значительно вырасти. В отличие от того, другого существа, у которого времени было вполне достаточно.

С другим существом Юлиан провел немало опытов. И хотя результаты не были столь значительными, это все же лучше, чем ничего. Согласно легендам, вампиров можно победить с помощью заостренного кола. То, другое существо не обращало на кол никакого внимания, совершенно не реагировало на него. Пытаться проткнуть его колом — все равно что бить по капле воды. Временами оно бывало достаточно твердым, на нем могли появляться то зубы, то глаза, то рукообразные отростки. Но по большей части его консистенция была протоплазменной, похожей на желатин.

Но все же существо не было бессмертным, его можно было уничтожить. Оно могло умереть. Юлиан однажды сжег часть его в печке, и нельзя сказать, чтобы существу это понравилось. В этом Юлиан Богом мог поклясться, хотя и сомневался в том, что Бог существует. Мысли об этом инциденте не давали Юлиану покоя. Если кто‑нибудь когда‑либо узнает, кем он является на самом деле, не попытаются ли тогда сжечь и его? Он полагал, что так и случится. Но едва ли кому‑то удастся узнать обо всем. А если и удастся, кто этому поверит? В полиции не захотят и слушать какие‑то истории о вампирах — таких тварей просто не существует. Но с другой стороны, если учесть, что среди местных жителей распространен «культ сатаны», кто знает — возможно, они и поверят в то, что вампиры есть на свете.

На лице его вновь появилась ужасная улыбка. Теперь все казалось ему не более чем смешным, но совсем иные чувства он испытывал, когда на следующий день после возвращения Джорджа, в дверь постучали полицейские. Он тогда едва не совершил жестокую ошибку — слишком быстро перешел к обороне, пытаясь себя защитить. К счастью, его нервозное состояние восприняли как результат недавней потери «любимого дядюшки». Если бы только они в тот момент могли знать правду! Правду о том, что Джордж Лейк находится прямо у них под ногами, что он скулит и дрожит от страха в подвале. Но даже если бы и знали, что они могли сделать? В том, что Джордж не захотел спокойно лежать, вины Юлиана не было.

В этом состояла еще одна истина, рассказываемая в легендах: если вампир убивает свою жертву определенным образом, она возвращается, будучи уже бессмертной. Три ночи пролежал Джордж в своей могиле, а на четвертую выбрался наружу. Ни одному заживо погребенному человеку совершить такое не удалось бы, но вампир, сидевший внутри Джорджа, придал ему необходимые силы. Этот вампир был частью другого существа, которое внедрило в Джорджа одну из своих псевдорук и остановило его сердце А то, другое существо, в свою очередь, являлось частью Юлиана, точнее говоря, его зубом.

Каким же истерзанным и окровавленным был Джордж в ту ночь, когда Юлиан открыл ему дверь. Весь дом, казалось, наполнился его плачем и визгом. Жалобы стихли лишь после того, как Юлиан рассердился, приказал ему успокоиться и замолчать, и запер в подземелье, где он и остался.

Лунный свет, проникший в комнату сквозь щели между неплотно задернутыми шторами, направил мысли Юлиана по новому руслу. О чем это он думал?

Ах да, полиция…

Они пришли, чтобы сообщить о жутком преступлении. Неизвестный человек или неизвестные люди вскрыли могилу Джорджа Лейка и похитили его труп. Полицейские поинтересовались, находится ли все еще в Харкли‑хаус миссис Лейк.

Да, она, конечно, по‑прежнему здесь, но она так и не оправилась после смерти мужа и очень страдает. Поэтому весьма нежелательно, чтобы они с нею встречались. Лучше будет, если Юлиан сам ей обо всем расскажет. Но кто же осмелился совершить столь невероятное преступление?

Они ответили, что, по их мнению, им удалось задержать одного из возможных виновников. Он принадлежит к одной из действующих в этих местах сект, члены которой оскверняют местные кладбища и устраивают там свои шабаши. Их называют друидами или кем‑то еще в этом роде. Знаете, они поклоняются дьяволу! Но на этот раз они зашли слишком далеко. Однако не стоит беспокоиться, в конце концов их обязательно поймают. Они просят лишь как можно деликатнее сообщить обо всем вдове.

Конечно же, конечно. Он очень благодарен за то, что они обо всем рассказали ему, хотя новости, безусловно, не из приятных. Он не завидует им в том, что они вынуждены выполнять подобную задачу.

Ну, для них это обычная работа. Очень жаль, что они не могут сообщить пока ничего утешительного. Доброй ночи…

Вот так все и было.

Но он снова отвлекся… Юлиан заставил себя мысленно вернуться к легендам о вампирах. Что там еще? Ах да, зеркала… Вампиры ненавидят зеркала, потому что не отражаются в них. Глупости, но в то же время в какой‑то мере и правда. Юлиан отражался в зеркале, но иногда, когда он смотрелся в него, особенно если это было ночью, он мог увидеть гораздо больше, чем другие. Потому что он знал, на кого смотрит, и этот кто‑то не относился к числу людей. Он часто думал: если кто‑то увидит в зеркале вот такое отражение, сможет ли он разглядеть истину — чудовище, скрывающееся в человеке?

И, наконец, последнее — страсть вампира, его желание обладать женщинами. Юлиан познал вкус крови — и не только крови — женщин, и он показался ему столь же восхитительным, как вкус превосходного красного вина. Кровь женщин, как, впрочем, и любая другая кровь, возбуждала его, но не настолько, чтобы он постоянно думал о ней. Джорджина, Анна, Хелен.., он знал вкус крови всех троих. И придет время, когда он познает вкус еще многих и многих женщин.

Его собственное отношение к крови приводило Юлиана в недоумение. Будь он настоящим вампиром, кровь, стала бы для него важнейшим источником жизненных сил. Но это было не так. Вполне возможно, что процесс его перевоплощения еще не завершился. Может быть, по мере того как изменения будут происходить дальше, та часть его, которая оставалась человеческой, исчезнет навсегда. И тогда он станет полноценным вампиром. Или полнокровным?

Страсть.., но страстное желание можно испытывать не только в отношении крови. В жизни много вожделенного. Нет ничего удивительного в том, что в романах женщины с такой готовностью поддаются чарам вампиров. Особенно, если однажды им уже приходилось иметь с вампирами дело. Да уж! Какая женщина может чувствовать себя удовлетворенной обычным мужчиной? Ни одна! Им только кажется, что они испытали подлинное наслаждение, потому что иное им просто неизвестно. Мужчина не способен полностью удовлетворить женщину. А вот вампир…

Юлиан повернулся набок и посмотрел на девушку, лежащую рядом с ним в лучах лунного света. Кузина Хелен… Она была очень красива и абсолютно невинна. Не то чтобы совсем чиста, но близко к тому. Кто же лишил ее девственности?.. Впрочем, какое это имеет значение? Фактически он ничего не украл, да и дал ей не слишком много. Они просто часок поиграли в любовников.

Но теперь… Теперь она познала истинное наслаждение. Она прекрасно понимала, что, если бы Юлиан захотел, она буквально взорвалась бы от переполнявших ее эмоций.

Усмешка тронула его губы. Да, в этом нельзя было сомневаться, поскольку не только другое существо обладало способностью выпускать во все стороны свои псевдоподы. Почувствовав, как внутри нарастает возбуждение, Юлиан подавил смешок и, протянув руку, нежно погладил прохладную округлость бедра Хелен.

Несмотря на то, что Хелен находилась в глубоком сне и видения ее были страшны, прикосновение его руки заставило ее вздрогнуть. Кожа ее покрылась мурашками, а дыхание мгновенно превратилось в прерывистые стоны. В своем гипнотическом сне она даже начала слегка скулить и подвывать, подобно легкому ветерку, гуляющему меж щелей пола. Да, сон ее был именно гипнотическим. Все дело было в силе гипноза и телепатии — его высшей форме.

Нигде в литературе, за исключением нескольких наиболее выдающихся романов, Юлиан не встречал упоминания о способности вампиров энергетически воздействовать на сознание других и читать на расстоянии мысли. А между тем эта способность была одним из присущих ему даров. Как и другие, этот дар не получил еще полного развития, но тем не менее он им обладал. Стоило Юлиану просто прикоснуться или войти в свою жертву — и она становилась для него открытой книгой, даже на значительном расстоянии. Даже сейчас, если он направит свои мысли.., вот оно!

Скучные и пустые «размышления» другого существа… Точнее, он прикоснулся к инстинктивному ощущению существом факта своего бытия, своего рода животному осознанию. Другое существо точно также сознавало себя, как сознает себя, например, амеба. Но существо являлось частью Юлиана, и потому он проникал в это сознание.

Теперь, когда он, если так можно выразиться, воспользовался Хелен, Анной, Джорджем и Джорджиной, он ясно чувствовал их всех. Мысли его покинули существо и понеслись дальше… Вот Анна.., она спит где‑то там, во тьме, в холодном сыром углу… А вот и Джордж.., но он не спит.

Джордж… Юлиан понимал, что в самом ближайшем будущем с Джорджем нужно что‑то делать. Он вел себя не так, как следовало. В нем чувствовалось какое‑то упрямство. Поначалу Юлиан полностью держал его в своей власти, как и всех троих женщин. Но недавно…

Юлиан сосредоточился на разуме Джорджа, медленно и незаметно проник в его мысли, а там.., черная бездна ненависти, освещаемая вспышками ярости! Невероятной силы звериная жажда.., но не только крови.., отчаянная жажда мести?..

Юлиан нахмурился и поспешил покинуть сознание Джорджа, прежде чем тот почувствует его присутствие. Совершенно очевидно, что «дядюшка» Джордж требует срочного вмешательства. Юлиан уже знал, каким образом он использует Джорджа, оставалось назначить дату. Например, завтра. Он ощущал, как ничего не подозревающее бессмертное существо в ярости мечется по подземелью. Но что это?!

На затылке у Юлиана волосы встали дыбом. Он вскочил с кровати. Это не могли быть женщины, Джорджа он только что покинул — кто же это? Кто‑то находился совсем близко, и мысли его были заняты Хартли‑хаусом и самим Юлианом. Он подошел к окну, слегка раздвинул шторы и с беспокойством выглянул на улицу.

Из окна открывался вид на поместье. Полуразрушенные постройки, посыпанная гравием дорога, заросли кустарника и лес, за ними — высокая наружная стена и ворота, за которыми обрамленная с обеих сторон высокой живой изгородью вьется серебряная полоса лунного света. Сморщив нос, Юлиан, словно пес, почуявший чужой запах, стал принюхиваться. Ну да, так и есть — чужой! Там, возле живой изгороди, он заметил отражение лунного света на стекле и красную точку огонька сигареты. Кто‑то прятался в тени живой изгороди и наблюдал за Хартли‑хаусом, следил за Юлианом!

Определив направление, Юлиан сосредоточил свои мысли на сознании незнакомца. Но ему удалось коснуться его лишь на секунду, на короткое мгновение, а потом.., потом, словно железные ставни, захлопнулись перед его мысленным взором. Блеск стекол очков или бинокля исчез, огонек сигареты потух, а сам человек, вернее, его тень растворилась во мраке.

— Влад!, — не задумываясь отдал команду Юлиан. — Быстро, найди его и, кто бы он ни был, приведи ко мне!

Влад, спавший в зарослях бурьяна возле входа в подземелье, немедленно проснулся, насторожился, повел ушами в сторону ворот и подъездной дороги, вскочил и помчался галопом. В глотке его словно глухой отдаленный гром клокотало рычание, мало напоминавшее рычание собаки.

* * *

Дарси Кларк совершал вечерний обход Хартли‑хауса. Он был экстрасенсом с высоким телепатическим потенциалом и к тому же обладал хорошо развитым чувством самосохранения. Таинственный дар, сознательно управлять которым Кларк не мог, всегда был на страже его безопасности. В отличие от людей, подверженных всякого рода случайностям, Кларк был практически неуязвим. В данной ситуации это свойство его натуры оказалось как нельзя кстати.

Дарси Кларку было всего лишь двадцать пять, но молодость и связанный с ней недостаток опыта он с избытком компенсировал энтузиазмом и рвением в работе. Долг и четкое исполнение обязанностей стояли для него на первом месте в жизни, и из него, безусловно, получился бы великолепный солдат. Именно по долгу службы он и находился с 17.00 до 23.00 вблизи Хартли‑хауса. Около 23 часов он заметил, как дрогнули и слегка разошлись шторы в одной из комнат мансарды.

Само по себе это ничего не означало. В доме жили, по меньшей мере, пять человек, а возможно, и гораздо больше, так почему бы им не подавать признаков жизни. Поморщившись, Кларк тут же поправил себя — признаков бессмертия. Он был хорошо осведомлен и знал, что обитатели Хартли‑хауса далеко не те, кем кажутся. Но едва он навел окуляры бинокля на окно, как внезапно его охватило какое‑то непонятное чувство, словно луч света озарил его мозг.

Ему было известно, что кто‑то в доме — возможно, молодой человек — наделен особым экстрасенсорным даром. Это стало очевидным еще четыре дня тому назад, когда Кларк и его коллеги впервые начали следить за поместьем. Любому мало‑мальски чувствительному человеку старый дом не мог не показаться странным. Он излучал не только таинственность, но и порочность. Этим вечером с наступлением темноты Кларк почувствовал, что флюиды усилились, на него обрушился буквально поток моральных нечистот. Поначалу поток шел как бы мимо, не затрагивая его самого, но как только в фокусе окуляров бинокля появилась темная, полускрытая шторами фигура…

…Было в нем нечто такое, что воздействовало на сознание Кларка, дар не менее мощный, чем его собственный, позволявший проникнуть в его мысли. Но не это удивило Кларка — в отделе экстрасенсорики они с коллегами часто играли подобным образом: старались прочитать мысли друг друга. Исходившая от таинственной фигуры совершенно необузданная звериная злоба — вот что заставило его, едва не задохнувшись, отпрянуть назад и захлопнуть двери своего экстрасенсорного сознания. Это был бурлящий черный водоворот совершенно чуждого мышления.

Однако, включив защитные механизмы сознания, Кларк не ощутил и намека на грозившую опасность, не услышал приказа, отданного Юлианом черной овчарке. Его спас тот самый таинственный дар, природы которого Кларк до сих пор не мог понять. Было 23.00, и, следуя вполне четким инструкциям, он должен был вернуться в отель в Пэйнтоне, где располагался штаб их службы наблюдения, и обо всем доложить. Ровно в 6 часов утра коллега Кларка займет свой пост возле дома. Кларк затоптал окурок и убрал бинокль.

Его машина стояла в двадцати пяти ярдах на обочине дороги, где заканчивались живая изгородь и ограда. Он уже положил было руку на верхнюю перекладину ограды, собираясь перелезть через нее, но тут без его ведома сработал внутренний таинственный дар, заставившей его изменить намерение. Вместо того чтобы перелезть через ограду, он зашагал к машине по краю поля. Трава была высокой и мокрой, и вскоре брюки стали влажными, но он не обращал на это внимания. Так путь был короче, а он очень торопился поскорее покинуть поместье и оказаться от него как можно дальше. В этом желании не было ничего удивительного, если принять во внимание все, что он сегодня узнал. Едва ли он сознавал, что по мере приближения к машине невольно перешел почти на бег.

В тот момент, когда он уже вставил ключ в замок дверцы и готов был его повернуть, Кларк услышал, что кто‑то бежит: до него донесся слабый стук мягких лап о дорогу, легкий скребущий звук когтей. Потом кто‑то тяжелый перескочил через ограду прямо за его спиной. Кларк прыгнул на сиденье и захлопнул за собой дверцу. Тяжело дыша, он широко раскрытыми глазами всматривался в темноту.

Не прошло и двух секунд, как на машину налетел Влад.

Он с такой силой ударил головой и передними лапами в стекло на дверце, что оно треснуло и стало похоже на паутину. Звук удара напоминал грохот молота, и Кларк понял, что еще одного такого удара стекло не выдержит — оно рассыпется на мелкие кусочки, и он окажется совершенно беззащитным. Он видел, кто на него напал, и не собирался сидеть сложа руки и ждать, что произойдет дальше.

Повернув ключ зажигания, он завел мотор и подал немного назад, чтобы освободить радиатор из‑под нависших ветвей. Второй прыжок Влада, вновь метившего в дверцу, заставил его распластаться на радиаторе, прямо перед ветровым стеклом. Только теперь молодой человек понял, какой опасности ему удалось избежать. Окажись он снаружи, ему едва ли удалось бы справиться с этим чудовищем.

Морда Влада походила на страшную черную маску ненависти, искаженную безумием, рычащую, покрытую слюной и пеной. Желтые с малиновыми зрачками глаза так пристально смотрели на Кларка, что юноша физически ощущал исходивший от них жар. Включив первую скорость, он резко выскочил на дорогу.

Когда машина дернулась и рванула с места, пес перевалился на бок и скатился с радиатора во тьму, к подножию живой изгороди. Кларк выровнял машину и понесся по дороге. В зеркале заднего вида он сумел разглядеть, что пес вышел из кустов, отряхнулся и уставился вслед удалявшейся машине. Потом Кларк завернул за поворот, и Влад скрылся из вида.

Кларк был этому только рад. Когда он выключил мотор на стоянке возле отеля в Пэйнтоне, его все еще трясло. Потом он откинулся на сиденье и устало закурил. Только после того, как сигарета сгорела до самого фильтра, он включил охранную сигнализацию и пошел докладывать о случившемся…

* * *

«Frankie's Franchise» была грязной забегаловкой, местом обитания портовых босяков, воров, проституток и их сутенеров, торговцев наркотиками и других представителей генуэзского «дна». Здесь было очень шумно. Из старомодного музыкального ящика американского производства оглушительно гремела «Тутти‑Фрутти» в исполнении Литл Ричарда. Не было уголка, куда бы не проникал дикий грохот музыки, но в небольших нишах, которых здесь было около полудюжины, можно было по крайней мере услышать собственные мысли. Именно поэтому кабачок идеально подходил для встречи — здесь невозможно было разговаривать друг с другом иначе, как мысленно.

Алек Кайл и Карл Квинт сидели за маленьким столиком напротив Феликса Краковича и Сергея Гульхарова. От остальных посетителей их отделяли стены ниши, на столике стояли бокалы с напитками. Удивительно, но Кайл с Квинтом пили водку, а Кракович с Гульхаровым потягивали американское пиво.

Они легко узнали друг друга просто потому, что остальные посетители кабачка были людьми совсем иного сорта. Однако внешность не играла для них никакой роли — даже среди сутолоки и шума три экстрасенса без труда чувствовали ауру друг друга. Кивнув вместо приветствия, они взяли со стойки бара свои напитки и направились к одной из пустых ниш. Некоторые из завсегдатаев провожали их любопытными взглядами, но они не смотрели по сторонам.

Несколько секунд они сидели в молчании, которое, наконец, нарушил Кракович.

— Не думаю, что вы говорите на моем языке, — начал он с довольно сильным, но приятным акцентом, — но я говорю на вашем. Правда, очень плохо. Это мой друг Сергей, — он слегка качнул головой в сторону соседа. — Он совсем немного знает английский. Он не обладает даром экстрасенса.

Кайл и Квинт послушно посмотрели на Гульхарова и увидели симпатичного молодого человека с густыми светлыми волосами и серыми глазами. Его крупные руки свободно лежали на столе по обе стороны от бокала. Современная одежда, сшитая по западному образцу, сидела на нем не слишком хорошо, и чувствовалось, что ему в ней не очень удобно.

— Это правда, — сузив глаза и вновь обратив их на Краковича, ответил Квинт. — Но я уверен, что он обладает массой других полезных талантов.

Кракович едва заметно улыбнулся и кивнул. Вид его при этом оставался довольно мрачным.

Кайл внимательно изучал Краковича, стараясь запомнить все до последней детали. Главе русского отдела экстрасенсорики было далеко за тридцать. У него были черные, уже редеющие волосы, проницательные зеленые глаза и продолговатое со впалыми щеками лицо. Среднего роста, стройный. «Он похож на кролика, с которого содрали шкуру», — подумал Кайл. Тонкие бледные губы русского были плотно и твердо сжаты, а высокий лоб свидетельствовал о незаурядном уме.

У Краковича создалось во многом схожее впечатление о Кайле: умный и талантливый человек лишь несколькими годами моложе его самого. Внешне они, конечно, были разные, но это не имело никакого значения. У Кайла были довольно густые каштановые, вьющиеся от природы волосы. При его высоком росте полнота, даже некоторая тучность, практически не бросалась в глаза. Карие, почти такого же цвета, как и волосы, глаза, ровные белоснежные зубы, чуть опущенный книзу правый уголок рта. Кракович подумал, что будь на его месте другой человек, такое выражение лица могло бы показаться циничным, но только не в случае с Кайлом.

Квинт, напротив, производил впечатление человека активного и энергичного, но при этом обладающего способностью контролировать свое поведение. Он мгновенно принимал решения, пусть не всегда правильные. И, вероятно, активно претворял их в жизнь, считая, что именно так и следует поступать в том или ином случае. Поэтому он редко чувствовал себя виноватым в неудачном исходе. Квинт также не относился к числу эмоциональных людей. Все особенности его характера нашли отражение в лице, фигуре, во всем его облике, а Кракович гордился своим умением определять характер по внешности. Квинт обладал кошачьей гибкой фигурой и, не будучи полным, казался всегда готовым к прыжку, быстрым и решительным действиям. У него были обезоруживающе голубые, проницательные глаза, прямой тонкий нос, лоб его был изборожден морщинами из‑за того, что он часто хмурился. На вид ему было лет тридцать пять, волосы на макушке уже начинали редеть, кожа на лице была смуглой. И он, безусловно, обладал незаурядным талантом. Кракович мог поклясться, что Квинт чрезвычайно одарен с точки зрения экстрасенсорики, что он «наблюдатель».

— О, Сергей Гульхаров получил прекрасную подготовку, — наконец, ответил Кракович, — в качестве моего телохранителя. Но только не в нашей с вами области. Он обладает иным складом ума. Могу поспорить, что из всех нас он единственный «нормальный» человек. Говорю это с сожалением, потому что, — он укоризненно взглянул на Кайла, — предполагалось, что только мы с вами, вдвоем, встретимся на равных без всякого прикрытия.

В эту минуту музыка стихла, а затем рок‑н‑ролл сменила мелодия итальянской баллады.

— Кракович, — понизив голос и твердо глядя в глаза собеседнику, ответил Кайл, — давайте говорить прямо. Вы правы, мы договорились, что встретимся с глазу на глаз. Каждый из нас мог взять с собой еще кого‑то, только не телепата. То, что мы должны сказать друг Другу, мы скажем, и никто не сможет прочитать наши мысли. Квинт не телепат, он всего лишь «наблюдатель». Так что мы вас не обманули. Квинт говорит, что и ваш человек.., э‑э‑э… Гульхаров тоже чист, а следовательно, вы тоже играете честно. Точнее, должны бы, но.., третий ваш человек — это уже нечто совсем другое.

— Мой третий человек? — Кракович резко выпрямился и, казалось, был искренне удивлен. — У меня нет…

— Есть, — перебил его Квинт. — Человек из КГБ, мы его видели. Он и сейчас здесь, во «Frankie's Franchise». Для Кайла его слова были новостью.

— Вы уверены? — спросил он Квинта. Квинт кивнул.

— Только не смотрите туда сразу же. Он сидит в углу рядом с генуэзской проституткой. Он переоделся и выглядит так, будто только что сошел с корабля. Неплохой камуфляж, но я заметил его сразу же, как вошел.

Покосившись в указанный Квинтом угол, Кракович покачал головой.

— Я не знаю его, — сказал он. — Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Я никого из них не знаю. Они мне очень не нравятся. Но.., вы уверены? Почему вы уверены, что не ошибаетесь?

Кайла такой вопрос мог бы застать врасплох, но не Квинта.

— Мы работаем в таком же отделе, как и ваш, — спокойно ответил он. — С той только разницей, что у нас есть перед вами преимущество. Мы работаем лучше. Он из КГБ — это совершенно точно.

Кракович явно рассвирепел. Он злился не на Квинта — его приводило в ярость сознание того положения, в каком он оказался.

— Ну, это уже просто наглость! — рявкнул он. — Ведь сам генсек дал мне свое… — Он привстал и обернулся в сторону человека, о котором шла речь. Это был плотный коренастый мужчина в неопрятном костюме и рубашке с открытым воротом. Шея его по толщине была не меньше бедра Краковича. К счастью, он в эту минуту беседовал с проституткой и смотрел в другую сторону. Прежде чем Кракович успел что‑либо предпринять, Кайл остановил его.

— Я верю вам, верю, что вы его не знаете. Все делалось за вашей спиной. Поэтому сядьте и ведите себя как ни в чем не бывало. Так или иначе, здесь нам поговорить не удастся. Помимо того что за нами следят, здесь еще и очень шумно. Не удивлюсь, если наш разговор кто‑то подслушивает.

Кракович резко сел. Он был обескуражен и нервно оглядывался вокруг.

— Жучки? — Он вдруг вспомнил, что его бывший шеф Боровиц всегда опасался электронной слежки.

— Вполне возможно, — кивнул головой Квинт. — Он или следил за вами, или заранее знал, где мы должны встретиться.

— Ситуация выходит из‑под контроля, — недовольно сопя, сказал Кракович. — Мне это не нравится. Что будем делать?

Взглянув на Краковича, Кайл понял, что тот говорит искренне, и усмехнулся.

— Мне это тоже не нравится. Послушайте, Феликс, я такой же, как вы. Я провидец, не знаю, как это у вас называется, ну.., в общем.., я предсказываю будущее. Время от времени передо мной возникают видения, рассказывающие о том, что должно произойти. Вы меня понимаете?

— Конечно, — ответил Кракович. — Я обладаю практически тем же даром. Только я получаю предупреждения. Так что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что видел, будто мы прекрасно сотрудничаем друг с другом. А вы? Кракович с облегчением вздохнул.

— Я тоже. — Он пожал плечами. — Во всяком случае, никаких неблагоприятных предостережений не было. — У Феликса оставалось слишком мало времени, а ему необходимо было еще столько узнать, найти ответы на множество вопросов. И единственным человеком, способным ему помочь, был этот англичанин. — Что будем делать дальше?

— Подождите, — сказал Квинт. Он встал, подошел к бару и заказал свежую порцию напитков. Потом о чем‑то поговорил с барменом и вернулся, неся на подносе выпивку. — Когда этот тип за стойкой кивнет нам, быстро исчезаем отсюда, — сказал он.

— Что? — удивленно спросил Кайл.

— Такси, — напряженно улыбаясь, ответил Квинт. — Я велел вызвать машину. Мы поедем.., ну, скажем, в аэропорт. Почему бы и нет? По дороге мы сможем поговорить. В аэропорту найдем укромное местечко в зале для прибывающих и продолжим беседу. Даже если этот парень последует за нами, он не осмелится подойти слишком близко. А если он объявится, мы снова возьмем такси и поедем куда‑нибудь еще.

— Прекрасно! — воскликнул Кракович. Через пять минут пришло такси, и все четверо быстро вышли. Кайл шел последним. Оглянувшись, он увидел, что гебешник медленно поднимается из‑за стола, а лицо его искажено гневом и разочарованием.

Они разговаривали и в такси, и в аэропорту. Начав беседу минут за двадцать до полуночи, они завершили ее в половине третьего. Говорил в основном Кайл, Квинт время от времени вставлял несколько слов, а Кракович внимательно слушал и лишь иногда прерывал, чтобы уточнить, правильно ли он понял, или попросить объяснить ему те или иные моменты.

— Гарри Киф был лучшим из нас, — начал Кайл. — Он обладал таким даром, каким никто до него не владел. У него было множество талантов. Все, что я расскажу вам, я узнал от него. Если вы мне поверите, мы поможем вам решить многие проблемы в России и Румынии. Оказывая помощь вам, мы поможем и самим себе, так как приобретем опыт. Итак, вы хотите узнать кое‑что о Боровице и о том, как он умер? О Максе Бату и о том, как умер он? О.., тех, кто в ту ночь уничтожил особняк в Бронницах? Обо всем этом я могу вам рассказать. И, что самое важное, я могу рассказать вам о Драгошани…

Он говорил почти три часа и в завершение рассказа сказал:

— Итак, Драгошани был вампиром. Такие, как он, существуют и сейчас. Они есть и у вас, и у нас. Во всяком случае, мы знаем, где находится в настоящий момент один из них. Может быть, он не совсем вампир, но это нечто оставленное после себя вампиром, что ничуть не лучше. Вот почему его следует уничтожить. И если вы согласитесь, мы можем помочь вам. Можете называть это сотрудничеством перед лицом общей угрозы. Если же вы откажетесь от нашей помощи, вам придется выполнять всю работу в одиночку. Мы, со своей стороны, хотели бы работать с вами, потому что таким путем кое‑что сможем узнать. Взгляните на проблему здраво, Феликс, — это гораздо серьезнее, чем политические перебранки Востока и Запада. Если бы вдруг разразилась эпидемия чумы, мы ведь стали бы работать вместе, не так ли? Контрабанда наркотиков, катастрофы судов в океане — все это общие проблемы, которые решаются совместными усилиями. И вот здесь, сейчас, я вполне допускаю, что наша проблема в Англии может оказаться гораздо более серьезной, чем нам кажется. Чем большему мы научимся у вас, тем выше наши шансы. Тем выше шансы на победу для всех нас…

Кракович долго молчал.

— Вы хотите поехать со мной в Советский Союз, чтобы.., чтобы уничтожить это существо? — наконец спросил он.

— Не в Советский Союз, — ответил Квинт. — В Румынию. Это тоже территория вашего влияния.

— Вы хотите поехать оба? Руководитель и высокопоставленный член вашей организации? Не слишком ли это рискованно?

— Вас нам опасаться не следует, — покачал головой Кайл. — Во всяком случае, мне так кажется. В конце концов надо же нам когда‑нибудь начать доверять друг другу. Первые шаги уже сделаны, так почему бы не пойти дальше?

Кракович согласно кивнул.

— А потом я, возможно, смогу поехать с вами и посмотреть, какого рода проблемы есть у вас.

— Если захотите. Кракович размышлял.

— Вы рассказали мне о многом и, возможно, приняли за меня важное решение. Но вы не говорите, где именно в Румынии находится это существо.

— Если вы хотите поехать туда один, я скажу вам, — ответил Кайл. — Я не смогу указать вам точное место, потому что оно мне неизвестно. Но все‑таки координаты будут достаточно точными, чтобы вы нашли его. Просто, если мы будем работать вместе, нам удастся сделать все гораздо быстрее.

— Вы также не сказали, — задумчиво продолжал Кракович, — откуда получили эти сведения. Все услышанное очень трудно принять за правду, особенно, если неизвестен источник информации.

— Мне рассказал это Гарри Киф.

— Гарри Киф давно умер, — сказал Кракович.

— Да, — вмешался в разговор Квинт, — но он рассказал нам обо всем как раз до момента своей смерти.

— Вот как? — удивленно вздохнул Кракович.

— Он даже на такое был способен? Это весьма.., редкий дар для телепата.

— Уникальный! — ответил Кайл.

— А ваши люди убили его, — с упреком добавил Квинт. Кракович резко обернулся в его сторону.

— Его убил Драгошани. А Киф, в свою очередь, уничтожил Драгошани.., почти уничтожил.

Теперь настала очередь Кайла едва не задохнуться от удивления.

— Почти?! Вы хотите сказать, что… Кракович успокаивающе поднял руку.

— Я завершил дело, начатое Кифом. Я еще расскажу вам об этом. Но сначала ответьте мне: Киф до последнего момента контактировал с вами?

«И до сих пор контактирует», — хотел было ответить Кайл. Но эту тайну он выдать не мог, поэтому ответил коротко:

— Да.

— Тогда вы можете подробно рассказать обо всем, что произошло в ту ночь?

— Во всех деталях, — ответил Кайл. — В этом случае вы поверите, что все остальное мною сказанное — правда? Кракович медленно кивнул.

— Они появились из темноты, из‑за падающего снега, — начал Кайл. — Зомби, люди, умершие четыреста лет назад. И во главе их шел Гарри. Пули не могли их остановить, потому что они уже были мертвы. Пулеметный огонь разрывал их на части, но фрагменты тел продолжали двигаться вперед. Они проникли внутрь ваших защитных сооружений, в доты. Они дрались своими ржавыми мечами и топорами. Это были татары, не знавшие, что такое страх, а сознание того, что они не могут умереть дважды, придавало им еще больше смелости. Киф был не только телепатом. Среди многих других его талантов была и способность к телепортации! И он проник прямо на командный пункт Драгошани, прихватив с собой парочку татар. Именно там и происходила их борьба с Драгошани, в то время как на остальной территории особняка…

— ..На остальной территории особняка, — белый, как мел, продолжил рассказ Кракович, — царил настоящий.., ад! Я был там. Я сам прошел через все это. Со мной остались еще несколько человек. Остальные погибли, и смерть их была ужасной. Киф был..', своего рода чудовищем. Он мог поднимать из могил мертвецов!

— Он все же не был таким чудовищем, как Драгошани, — ответил Кайл. — Но вы собирались рассказать мне о том, что происходило после смерти Кифа. О том, каким образом вы завершили начатое им дело. Что вы имели в виду?

— Драгошани был вампиром, — едва заметно кивнул Кракович. — Да, в этом вы, конечно, правы. — Он постарался взять себя в руки. — Знаете, Сергей был рядом со мной, когда мы уничтожали то, что осталось от Драгошани. И посмотрите, что будет с ним, когда я ему напомню об этом и скажу, что такие существа все еще существуют, — он повернулся к своему молчаливому спутнику и стал что‑то быстро говорить ему по‑русски.

Они сидели в не слишком комфортабельном, освещенном неоновым светом баре зала для прибывающих пассажиров. Ночью здесь никого не было, бармен покинул свое место за стойкой еще два часа назад, и бокалы их были пусты. Реакция Гульхарова на то, что сказал ему Кракович, оказалась чрезвычайно резкой и бурной. Он побелел и отпрянул от шефа, едва не свалившись со своего места возле стойки бара. Едва Кракович закончил говорить, Гульхаров изо всей силы стукнул пустым бокалом о стойку бара.

— Нет! Нет!!! — выдохнул он, и лицо его исказилось гримасой ярости и ненависти.

Он что‑то быстро и резко начал говорить по‑русски, голос его становился все громче и громче, в нем уже слышались визгливые нотки. Опасаясь, что он привлечет к себе излишнее внимание, Кракович схватил Гульхарова за руку, и тот прекратил свои бессвязные выкрики.

— А теперь я спрошу его, следует ли нам принять от вас помощь, — пояснил Кракович и вновь обратился к молодому человеку по‑русски. На этот раз Гульхаров дважды быстро кивнул, и лицо его вновь стало приобретать естественный цвет.

— Да! Ля!!! — энергично отреагировал он. В горле его что‑то сухо треснуло, и он добавил еще несколько слов, которых англичане не поняли.

Кракович иронически улыбнулся и перевел:

— Он говорит, что примет помощь от кого угодно, потому что эти существа необходимо уничтожить, навсегда покончить с ними. И я полностью с ним согласен…

После этого он рассказал своим весьма странным и необычным союзникам обо всем, что происходило в особняке в Бронницах после нападения Гарри Кифа.

Когда он закончил, наступила долгая тишина, которую в конце концов нарушил Квинт.

— Что ж, можно считать, мы пришли к соглашению? Будем работать вместе?

Кракович, пожав плечами, кивнул.

— У нас нет другого выхода. Нельзя терять времени.

— Что будем делать дальше? — обернувшись к Кайлу, спросил Квинт.

— Насколько это возможно, будем действовать прямо. Приступим непосредственно к решению проблемы без обычных…

Его перебил голос, раздавшийся из громкоговорителя и эхом отозвавшийся во всех уголках полупустого зала аэропорта. Сонный голос невидимого диктора объявил, что мистера Кайла просят подойти к телефону у стойки регистрации.

Лицо Краковича застыло. Кому было известно о том, что Кайл находится именно здесь?

Кайл встал и, как бы извиняясь, пожал плечами. Он был очень обеспокоен. Это мог быть только Браун, но как объяснить все Краковичу? Квинт, напротив, как всегда, не растерялся и спокойно обратился к Краковичу:

— Что ж, у вас есть свой преследователь, а у нас, похоже, появился свой.

Кракович мрачно кивнул и, вспомнив последние слова Кайла, спросил:

— Что значит «без обычных…»?

— Это нас не касается, — ответил Квинт, слегка кривя душой. — Мы с вами в одной упряжке.

По приказу Краковича Гульхаров последовал за Кайлом к бюро регистрации и справок, оставив Квинта и Краковича наедине.

— Возможно, все это и к лучшему, — задумчиво произнес Квинт.

— Что? — снова помрачнел Кракович. — За нами следят, не дают и шагу свободно сделать, подслушивают, а вы говорите, что все это к лучшему?

— Я хотел сказать, что и вы, и Кайл имеете каждый по собственной тени, — пояснил Квинт. — Это уравнивает шансы. И вполне возможно, что нам удастся ликвидировать одного с помощью другого.

— Я не хочу никакого насилия, — встревоженно сказал Кракович. — Если с этим псом что‑нибудь случится, у меня могут возникнуть неприятности.

— Но мы можем просто нейтрализовать его на пару дней, причем, не причиняя ему вреда. Вы меня понимаете? Всего лишь убрать с дороги…

— Ну, я не знаю…

— Просто для того, чтобы дать вам возможность подготовить нашу поездку в Румынию. Визы.., ну и тому подобное. Если все пойдет хорошо, с этим можно управиться за день‑два…

Кракович задумчиво кивнул.

— Возможно. Но только дайте гарантию, что никакой грязной работы не будет. Для вас он всего лишь гебешник, но ведь он еще и русский человек. И я тоже русский. Если вы его устраните, если он исчезнет…

— Они оба исчезнут, — покачал головой Квинт и взял Краковича за локоть. — Всего на несколько дней. А мы тем временем уедем отсюда и начнем работать.

— Согласен, — снова задумчиво кивнул Кракович, — если все будет организовано, как положено. Кайл и Гульхаров вернулись.

— Это был некто Браун, — осторожно начал Кайл. — Он, по‑видимому, наблюдал за нами. — он посмотрел на Краковича. — Сказал, что ваш хвост из КГБ выследил нас и сейчас едет сюда. Кстати, этого человека здесь хорошо знают. Его имя Тео Долгих.

— Никогда о таком не слышал, — покачав головой и недоуменно пожав плечами, ответил Кракович.

— Вы записали телефон Брауна? — Квинт был несколько возбужден. — Мы сможем с ним связаться?

— В принципе, да, — удивленно ответил Кайл. — Он сказал, что, если положение станет сложным, он готов помочь. А почему вы спрашиваете об этом?

Квинт натянуто улыбнулся и обратился к Краковичу:

— У меня появилась неплохая идея, и я прошу вас выслушать меня внимательно. Поскольку это касается и вас, вам следует подумать о своем алиби. Ведь с этой минуты вы начинаете работать рука об руку с врагами. Единственным оправданием вам послужит тот факт, что нам предстоит бороться с еще более страшным врагом. — Улыбка исчезла с его лица, и он уже вполне серьезно добавил:

— Вот что я предлагаю…

* * *

В субботу в 8.30 утра Кайл позвонил Краковичу в отель, в котором тот остановился вместе с Гульхаровым. Сергей снял трубку, поздоровался и позвал к телефону Краковича. Тот только что встал, — ворча, он подошел к аппарату и попросил Кайла, если возможно, перезвонить попозже. В это же время, пока наверху разыгрывалась эта сценка, в вестибюле отеля Квинт разговаривал с Брауном. В 9.15 Кайл снова позвонил Краковичу и назначил ему вторую встречу — они должны были встретиться возле «Frankie's Franchise» через час и оттуда отправиться дальше.

Эта встреча, назначенная таким образом, являлась частью плана, разработанного ночью. Кайл подозревал, что телефон прослушивается, и хотел предоставить Тео Долгих как можно больше предварительной информации. Даже если телефон Кайла не прослушивался, то уж у Краковича точно стояли «жучки», а это в принципе было одно и то же. Так или иначе, шестое чувство подсказывало и Кайлу, и Квинту, что что‑то затевается.

Когда около десяти часов утра они покинули отель и направились в сторону доков, за ними увязался хвост. Долгих держался далеко позади, но это, несомненно, был он. Кайл и Квинт вынуждены были отдать должное его умению и упорству, ибо, несмотря на бессонную ночь, действовал он мастерски. Теперь он выглядел как рабочий с верфи: темно‑голубого цвета комбинезон, тяжелая сумка с инструментами, сизая суточная щетина на круглом, напряженно застывшем лице.

— У этого парня, должно быть, до черта разного рода одежды, — сказал Кайл, когда они с Квинтом оказались в непосредственной близости от узких, все еще сонных в этот ранний час улочек генуэзского района доков. — Не хотел бы я таскать за собой такой багаж.

Квинт покачал головой.

— Нет, не думаю, — ответил он. — Скорее всего у них где‑то есть конспиративная квартира или в бухте стоит одно из их судов. Так или иначе, когда ему необходимо переоденься, они предоставляют ему все, что нужно.

Кайл покосился на него краешком глаза.

— Знаете, — сказал он, — я уверен, вы смогли бы прекрасно работать в M5. У вас склонность к такого рода деятельности.

— Что ж, это могло бы стать для меня занятным хобби, — усмехнулся Квинт. — Вселенский шпионаж это, конечно, хорошо, но мне неплохо и там, где я сейчас работаю. Мое настоящее призвание — отдел экстрасенсорики. А вот если бы наш Долгих был экстрасенсом, тогда мы столкнулись бы с серьезными трудностями.

Кайл быстро взглянул на Квинта и успокоился.

— Но он им не является. В противном случае мы легко вычислили бы его без помощи Брауна. Нет, он один из специалистов по слежке, и, надо признаться, хорошо знает свое дело. Поначалу я думал, что он занимает какую‑нибудь высокую должность, но вполне возможно, что это задание — самое серьезное, которое он когда‑либо получал.

— На вашем месте я не стал бы так уверенно называть его мелкой сошкой. Он человек достаточно высокого ранга, если его имя зарегистрировано в компьютере у Брауна.

* * *

Квинт был совершенно прав. Тео Долгих никак нельзя было назвать мелкой сошкой. То, что Андропов поручил эту работу именно ему, свидетельствовало о значении, которое придавал он деятельности отдела экстрасенсорики, о его «уважении». Брежнев устроит ему хороший нагоняй, если только Кракович пожалуется на то, что КГБ снова вмешивается в его работу.

Долгих было едва за тридцать. Сибиряк по рождению, из семьи комсомольских работников, он вырос убежденным коммунистом, для которого не существовало в жизни ничего, кроме партии и государства. Он получил хорошую подготовку и даже преподавал в ГДР, Болгарии, Палестине и Ливии. Он был специалистом по оружию (особенно по вооружениям стран Запада), а также по саботажу, терроризму, допросам и слежке. Помимо русского он мог говорить на ломаном итальянском, довольно бегло по‑немецки и по‑английски. Но его истинным коньком было убийство. Тео Долгих был хладнокровным убийцей.

Благодаря плотному телосложению Долгих издали мог показаться не слишком высоким и полным. На самом деле рост его составлял пять футов и десять дюймов, а вес — около шестнадцати стоунов. Ширококостный, с тяжелым подбородком и круглым, луноподобным лицом, над которым неровной копной вились черные волосы, Долгих казался очень массивным. В московской школе боевых искусств его инструктор‑японец часто говорил:

— Товарищ, вы слишком тяжелы для этого вида борьбы. Ваше телосложение лишает вас быстроты и ловкости. Вам лучше бы заниматься борьбой сумо. В то же время в вас практически нет жира — одни мышцы, и это очень хорошо. Поскольку обучать вас искусству самозащиты — пустая трата времени, я лучше сосредоточу внимание на методах убийства. Уверен, что физически и морально вы для этого больше подходите.

Вот и теперь, приблизившись к объектам слежки, в то время как они входили в лабиринт улочек и переулков портового района. Долгих почувствовал, что кровь в нем вскипела и ему очень захотелось выполнить привычную для него работу. О, с каким удовольствием он убил бы эту парочку после гонок прошлой ночью! И сделать это было бы очень просто. Они, казалось, были полностью поглощены изучением одного из самых небезопасных районов города.

Шедшие ярдах в тридцати впереди него Кайл и Квинт вдруг резко свернули на вымощенную камнями улочку, по обеим сторонам которой стояли высокие дома, почти не позволявшие проникать туда свету. Долгих ускорил шаги и вскоре ступил в сумерки, царившие на грязной улочке, где мусор и отходы не убирались уже дня четыре, а то и пять. Во многих местах стоявшие друг против друга дома соединяли арки. После бурного вечера пятницы жители района еще спали. Если бы в задачу Долгих входило убийство этих двоих, лучшего места было не найти.

Шаги эхом отдавались в тишине. Русский агент прищурился, стараясь рассмотреть в сумерках две темные фигуры, скрывающиеся за поворотом. Секунду помедлив, он бросился следом, но вдруг почувствовал чье‑то молчаливое присутствие рядом и резко остановился.

— Привет, Тео, — раздался вдруг из темноты дверного проема голос. — Ты меня не знаешь, но зато я хорошо знаю тебя!

Инструктор‑японец был прав: Долгих явно не хватало быстроты и скорости реакции. В подобных случаях крупное тело всегда ему мешало. Сжав зубы в ожидании боли от удара тяжелой дубинкой или вспышки выстрела пистолета с глушителем, он обернулся на раздавшийся из темноты голос и поднял тяжелую сумку с инструментами. Высокая темная фигура возникла перед его глазами, человек перехватил сумку на уровне груди и отшвырнул ее на камни мостовой. Глаза Долгих постепенно привыкали к мраку. Было все еще темно, но он не заметил никакого оружия. Его это вполне устраивало.

Опустив голову, он словно живая торпеда ринулся в проем двери.

Мистер Браун ударил его дважды. Это были два профессиональных удара, цель которых состояла не в том, чтобы убить, но лишь в том, чтобы оглушить. Для большей уверенности Браун стукнул русского головой о косяк двери, с такой силой, что от досок полетели щепки.

Через минуту он вышел на улицу и огляделся вокруг, желая убедиться, что все в порядке. Шел дождь, и в воздухе витали запахи отбросов. «А вот и еще одна куча отбросов», — мрачно усмехнувшись, подумал Браун и пнул ногой скорченное тело Долгих.

Вот так всегда и случается с подобного рода крупными людьми: они думают, что они самые важные, самые крутые. Но это далеко не всегда справедливо. Браун весил примерно столько же, сколько Долгих, но при этом был на три дюйма выше и на три года моложе. Бывший военный, он получил достаточно суровую подготовку. По правде говоря, он и сейчас оставался бы в армии, если бы не случившееся с ним однажды своего рода завихрение мозгов.

Он снова усмехнулся, ссутулился, завернувшись в плащ, сунул руки в карманы и торопливо направился к машине…

* * *

Глава 8 ↑

В ту же субботу около полудня Юлиан Бодеску пришел к выводу, что сыт по горло «дядюшкой» Джорджем Лейком. Точнее говоря, он решил, что пришло время использовать Лейка в качестве объекта исследования. Юлиан поставил своей целью узнать, каким образом можно убить вампира, как бессмертный становится мертвецом — умирает навсегда и безвозвратно. Эти знания были необходимы ему для того, чтобы в будущем обеспечить себе максимальную защиту.

Он уже знал, что вампиров губит огонь. Но разве это единственный способ? В романах он встречал упоминания и о других методах уничтожения вампиров. Джордж послужит идеальным материалом для проверки этих сведений. Гораздо лучшим, чем другое существо, которое было всего лишь комком, чем‑то вроде опухоли, и совершенно не обладало интеллектом.

«Но ведь когда вампир возвращается из царства мертвых, — подумал вдруг Юлиан, — он становится более сильным, чем был до сих пор».

Ему удалось вложить какую‑то часть себя в Джорджину, Анну и Хелен. Но при этом он не убил их. С той поры они безраздельно принадлежали ему. Но Джорджа он убил, точнее, заставил умереть, и тот поэтому не был в его власти. До сих пор, правда, он ему подчинялся. Но как долго это еще продлится? Теперь, когда первый шок у Джорджа прошел, он обретал все большую силу. Возрастал и его голод!

За прошедшую ночь, которую Юлиан провел в безуспешных попытках крепко уснуть, он дважды просыпался, чувствуя себя подавленным, угнетенным. И оба раза слышал крадущиеся шаги Джорджа, доносившиеся из подземелья. Он тихо пробирался во тьме, тело его ныло, мысли были смятенными. И его мучила чудовищная жажда.

Он пил кровь женщины, своей жены, но она была ему не по вкусу. Конечно, кровь есть кровь, и она в какой‑то мере утоляла его голод, но не такой крови он жаждал. Та, которая могла удовлетворить его, текла только в венах Юлиана. И Юлиан это знал. Это послужило еще одной причиной принятого им решения убить Джорджа. Он должен сделать это, прежде чем Джордж попытается убить его (а в том, что рано или поздно такое случится, Юлиан не сомневался) или вытянет все соки из Анны. В противном случае ему вскоре придется иметь дело с ними обоими. Это было похоже на эпидемию чумы, и Юлиана приятно возбуждало сознание того, что он являлся ее источником и носителем.

Существовала и третья причина, по которой Лейк должен был умереть. Где‑то там, в лесах и полях, долинах и поселках, освещенных солнцем, прятались люди, которые и сейчас продолжали следить за домом. Чувствительность Юлиана и его власть вампира при дневном свете ослабевали, но тем не менее он ощущал присутствие молчаливых наблюдателей. Они существовали, и он их боялся.., немного…

Например, тот человек, что был здесь прошлой ночью. Юлиан послал Влада поймать его, но пес потерпел неудачу, а он так и не узнал, кем же был этот человек, почему он следил за домом. Может быть, возвращение Джорджа не прошло незамеченным? Что, если кто‑то видел, как он выходил из могилы? Нет, Юлиан был уверен, что этого быть не могло. В противном случае полицейские, по своему невежеству, непременно упомянули бы об этом в своих отчетах. Возможно также, что полицию не удовлетворили результаты визита и его реакция на сообщение о кощунственном вскрытии могилы.

А что, если однажды ночью обуреваемый жаждой крови Джордж выберется наружу? Теперь он стал вампиром, и с каждым днем сила его возрастала. Сколько еще времени Влад сможет удерживать его взаперти? Нет, лучше всего, если Джордж умрет. Исчезнет без следа, без свидетелей, и тогда не останется ни единого доказательства творимого здесь зла. На этот раз он погибнет как вампир и больше не вернется никогда.

Позади дома возвышалась высокая труба, укрепленная у основания и сужающаяся к верхушке. Она соединялась с огромной железной печью, находившейся в подземелье и построенной далекими предками. Несмотря на то, что в доме теперь было оборудовано центральное отопление, покрытая пылью куча угля все еще лежала возле печи в помещении котельной, ставшей прибежищем мышей и пауков. Дважды в особенно холодные зимы Юлиан растапливал печь и наблюдал, как раскаляется докрасна ее железный цилиндрический корпус в том месте, где он соединялся с трубой, построенной из огнеупорного кирпича. Так ему удавалось согреть помещения в задней половине дома. Вот и сейчас ему придется спуститься вниз и изрядно попотеть, прежде чем он сможет снова растопить печь, только на этот раз с другой целью. Но игра стоила свеч.

В одной из комнат задней половины дома в полу был сделан люк, за которым находился вход в подземелье. С тех пор, как Джордж жил внизу, люк оставался тщательно закрытым и забаррикадированным. Таким образом в подвалы можно было попасть только через вход, расположенный сбоку от дома, а там постоянно дежурил Влад. Юлиан взял с кухни большой кусок сырого мяса, с которого еще капала кровь, и отнес Владу, охранявшему вход в подземелье. Пес, урча от удовольствия, принялся есть, отрывая от мяса куски, а Юлиан спустился по узким ступеням и толкнул дверь.

Едва ступив в темноту, Юлиан мгновенно ощутил опасность.., в его распоряжении было не более секунды, но и этого оказалось достаточно.

Мозг Джорджа Лейка и все его существо были охвачены яростью и непреодолимой ненавистью, внутри него кипели и клокотали едва сдерживаемые страсти — вожделение, отвращение к самому себе, звериный голод, столь сильный, что это чувство перешло с физиологического уровня на эмоциональный. Но все эти эмоции перекрывала ненависть, ненависть к Юлиану. В тот момент, когда Джордж уже замахивался, накопившаяся в его сознании злоба, словно кислотой, обожгла мозг Юлиана, и он закричал от боли, уклоняясь от обрушившегося удара.

Новоявленный полубезумный вампир не учел одного обстоятельства: темнота давно стала для Юлиана родной стихией. Юлиан успел увидеть за дверью его скорченную фигуру, и заметить поднятую для удара, направленную на него мотыгу. Он присел, поднырнув под ржавое и страшное лезвие, а потом, оказавшись рядом с Джорджем, железной хваткой вцепился тому в горло. Одновременно свободной рукой он отвел лезвие мотыги, отшвырнул ее в сторону, продолжая снова и снова бить Джорджа коленом в пах.

Будь Джордж обычным человеком, для него все было бы кончено, однако Лейк перестал быть обыкновенным человеком. Крепко удерживаемый Юлианом за горло, он упал на колени, продолжая смотреть на него горящими, как угли, глазами. Сидящий внутри его вампир — комок серой бессмертной плоти — сумел подавить боль и нашел силы для борьбы. Джордж выпрямился и изо всех сил ударил Юлиана по руке, стараясь ослабить хватку. Ошеломленный Юлиан отлетел назад, а Джордж снова бросился на него, готовый разорвать врагу глотку.

И вновь Юлиана охватил страх — он понял, что «дядюшка» почти не уступает ему в силе. Сделав ложный выпад, он с силой отшвырнул Джорджа и схватил валявшуюся на полу мотыгу. Крепко сжав ее в мощных руках, готовый к убийству, он бросился к пытавшемуся подняться на ноги «дядюшке». В этот момент Анна, «дорогая тетушка Анна», словно привидение, возникла из темноты и с нечленораздельным воплем бросилась между Юлианом и своим ставшим бессмертным мужем.

— Юлиан! — взмолилась она. — Нет, Юлиан, пожалуйста, не убивай его! Не убивай.., снова! — ее обнаженная скорченная фигура являла собой весьма непривлекательное зрелище, в глазах застыла животная мольба, волосы растрепались. Юлиан отшвырнул ее в сторону, и в это мгновение Джордж снова бросился на него.

— Джордж! — стиснув зубы, процедил Юлиан. — Ты дважды пытался убить меня вот этим. Посмотрим, как тебе самому это понравится!

Куски ржавчины полетели во все стороны, когда острый угол лезвия мотыги вонзился в голову Джорджа прямо посередине лба. От сокрушительной силы удара Джордж, словно кукла‑марионетка, подпрыгнул вверх и вперед.

— Ух! — только и смог вымолвить он, глаза его налились кровью, а нос стал малиновым. Руки вздернулись под углом в сорок пять градусов, кисти затрепетали, будто он превратился в живую электрическую игрушку. В горле у него заклокотало, челюсть отвисла, и он, сделав несколько неуверенных шагов назад, рухнул навзничь с торчавшей во лбу мотыгой.

Пошатываясь, Анна подошла ближе и с воем упала на еще подергивающееся тело. Она была рабыней Юлиана, но Джордж все же оставался ее мужем. В том, что он стал таким, не было его вины. Это явилось делом рук Юлиана.

— Джордж! О, Джордж! — запричитала она. — Мой бедный, бедный Джордж!

— Отойди от него, — резко бросил ей Юлиан. — Помоги мне.

За ноги они потащили Джорджа в котельную. Мотыга громыхала по неровному каменному полу. Возле печи Юлиан, упершись ногой в горло Джорджа, выдернул из его головы мотыгу. Кровь и желтовато‑серое вещество мозга хлынули из раны, но глаза Джорджа оставались открытыми, кисти рук трепетали, одна нога спазматически дергалась, стуча пяткой по полу.

— О! Он умрет! Умрет! — всхлипывала Анна, обхватив грязными руками разбитую голову Джорджа.

— Нет, не умрет‑, — ответил Юлиан, стараясь растопить печь. — В том‑то все и дело, глупая женщина. Он не может умереть — во всяком случае, так легко. То, что находится у него внутри, исцелит его. Даже сейчас оно пытается вылечить его поврежденный мозг. Он стал бы как новенький, даже еще лучше. Но только я этого допустить не могу.

Он, наконец, все подготовил, чиркнул спичкой и поджег бумагу, потом открыл металлическую заслонку, чтобы создать хорошую тягу, и захлопнул дверцу топки. И в этот момент услышал шепот Анны:

— Джордж?

Юлиан резко развернулся на каблуках, и тут им же самим созданное существо нанесло ему сокрушительный удар и швырнуло прямо на дверцу печи. К счастью, она еще не нагрелась, но Юлиан буквально задохнулся от боли. Он, с трудом втягивая в себя воздух, старался не подпустить врага к себе. Сквозь текущие по лицу кровь и мозговое вещество на него неотрывно смотрели горящие глаза Джорджа, на искаженном гримасой лице сверкали острые, как кинжалы, зубы, а руки, словно руки слепого, пытались нащупать тело Юлиана. Его поврежденный мозг действовал инстинктивно, но сидевший внутри вампир уже залечивал раны. В груди Джорджа яростно бушевала неодолимая, сильная, как никогда, ненависть.

Собравшись с силами, Юлиан отпихнул от себя Джорджа. Тот, не удержавшись, рухнул на кучу угля. Ему еще было трудно координировать свои движения, и, прежде чем успел подняться, Юлиан осмотрелся вокруг и бросился к мотыге.

— Юлиан! Юлиан! — попыталась вмешаться Анна.

— Убирайся с моей дороги! — рявкнул Юлиан и откинул ее в сторону.

Не обращая внимания на ползущего следом за ним Джорджа, на скрюченные в попытках ухватиться за него руки, он рванулся к арочному входу, где каменные стены были особенно массивными и толстыми. Там он с разбега ударил рукояткой мотыги о камень. Крепкое дерево расщепилось ровно посередине, а ржавое лезвие отлетело в сторону. Онемевшими руками Юлиан крепко вцепился в получившийся идеальный кол: восемнадцать дюймов прочного дерева, неровно сужающегося книзу и острого на конце.

Что ж, ведь он собирался досконально изучить способность вампира к выживанию.

Джорджу каким‑то образом удалось подняться на ноги. Злобно сверкая в почти полной темноте глазами, он, словно адский робот, медленно приближался к Юлиану.

Юлиан взглянул под ноги. Толстые тяжелые плиты пола кое‑где приподнялись. Это, несомненно, было результатом трудов другого существа, бессознательно рвущегося наверх. Джордж подошел уже совсем близко. Он что‑то хрипло монотонно бормотал, но слов было не разобрать. Подождав, пока искалеченный вампир окажется еще ближе, Юлиан сделал шаг вперед и воткнул кол ему в грудь, чуть левее середины.

Острый конец твердого дерева легко прошел сквозь льняной саван, служивший Джорджу одеждой, и застрял между ребрами. Пронзив сердце, кол практически разорвал его на куски. Джордж, словно проткнутая гарпуном рыба, безмолвно открывал и закрывал рот и беспомощно размахивал руками. У него не было никакой возможности выдернуть кол. Не веря своим глазам, Юлиан удивленно, почти с восхищением, наблюдал за отчаянной борьбой Джорджа за жизнь. «Неужели и меня будет так же трудно убить?» — удивленно подумал он. Вероятно, это действительно так. В конце концов, Джордж приложил для этого немало усилий.

Ударив по обмякшим ногам Джорджа, Юлиан свалил его на пол и отправился искать железное лезвие мотыги. Возвратившись через минуту, он увидел, что Джордж, корчась и извиваясь, все еще пытается вытащить кол. Юлиан за ногу подтащил его к тому месту, где между сломанными плитами виднелась черная земля. Опустившись на колени и пользуясь лезвием мотыги как молотком, он вбил кол глубже в тело и сквозь него в землю. Теперь, зажатый обломками плит, кол прочно останется на месте. Джордж был похож на пришпиленного к доске экзотического жука. Только два‑три дюйма кола виднелись над поверхностью груди, но крови при этом почти не было. Глаза Джорджа оставались широко раскрытыми, на губах выступила белая пена, однако больше он не шевелился.

Юлиан поднялся на ноги и вытер ладони о брюки Он отправился на поиски Анны и обнаружил ее в темном углу, где она, скорчившись, дрожала и выла, напоминая выброшенную за ненадобностью куклу. Он поволок ее в котельную, подтащил к топке.

— Разожги огонь, — приказал он ей. — Я хочу, чтобы он был жарче, чем в аду. А если ты еще не знаешь, что такое адское пламя, я тебе его покажу. Я хочу, чтобы эта печь раскалилась докрасна. Но ни под каким предлогом не приближайся к Джорджу. Оставь его. Ты меня поняла?

Она закивала, захныкала и, сжавшись от страха, попятилась.

— Я скоро вернусь, — бросил он ей и возвратился в дом, оставив ее возле печи, в которой уже загудел огонь. Наверху все еще оставался на посту Влад.

— Охраняй! — приказал псу Юлиан.

Войдя в дом, он поднялся наверх и услышал шаги в комнате матери. Он заглянул и увидел, что Джорджина, сжав руки и всхлипывая, ходит из угла в угол.

— Это ты, Юлиан? — дрожащим голосом спросила она. — Ах, Юлиан, что же с тобой будет? И что будет со мной?

— Все, что должно было произойти, уже произошло, — холодно ответил он. — Я по‑прежнему могу доверять тебе, Джорджина?

— Я.., я не уверена, что сама могу доверять себе, — после небольшой паузы произнесла она.

— Мама, — непроизвольно вырвалось у него, — ты хочешь стать такой же, как Джордж?

— Господи, Юлиан, пожалуйста, не говори…

— Если у тебя есть такое желание, — перебил он, — я могу все устроить. Имей это в виду.

Он вышел и направился в свою комнату. Услышав его тихие шаги, Хелен вскрикнула и бросилась на кровать. Едва Юлиан открыл дверь, она подняла подол своего платья, под которым ничего не было, демонстрируя ему свое обнаженное тело. Сквозь исказившую ее бледное лицо гримасу ужаса она безуспешно пыталась выдавить некое подобие улыбки. Юлиан подумал, что она похожа на кривляющегося клоуна.

— Прикройся, шлюха, — резко сказал он.

— Я думала, что нравлюсь тебе такой, — заплакала она. — Ах, Юлиан, не наказывай меня. Пожалуйста, не делай мне больно.

Она наблюдала, как он подошел к комоду, достал ключ и открыл верхний ящик. Когда он обернулся, на губах у него застыла зловещая усмешка, а в руках был большой нож с сияющим лезвием дюймов семи длиной, тяжелый, как топор.

— Юлиан! — пересохшим ртом почти шепотом выдавила Хелен, сползая с кровати и отодвигаясь от него как можно дальше. — Юлиан, я…

Он покачал головой и рассмеялся своим странным клокочущим смехом. Потом лицо его вновь стало серьезным.

— Нет, — сказал он, — это не для тебя. Тебе нечего бояться.., до тех пор, пока ты будешь мне полезна. Сейчас ты полезна мне. Я бы многое отдал за то, чтобы получить такое свеженькое и сладкое существо, как ты. Но потом убедился, что ни одна женщина того не стоит.

Он вышел и тихо прикрыл за собой дверь. Спустившись вниз и оказавшись на улице, Юлиан заметил столб дыма, поднимавшийся из трубы на заднем дворе, удовлетворенно улыбнулся и кивнул головой. Анна трудилась на совесть. И вдруг, в ту минуту, когда он наблюдал за дымом, в просвет между тучами выглянуло солнце — яркое, горячее, палящее!

Улыбка погасла на лице Юлиана и уступила место звериному оскалу. Он оставил шляпу дома! Но в любом случае солнце не должно быть столь жгучим. Кожу ему будто кипятком обварили, однако, взглянув на обнаженные руки, он не обнаружил ни пятен, ни волдырей. И тогда он догадался, в чем дело: началась последняя стадия его метаморфозы, и изменения происходили очень быстро. Сжав зубы от все усиливавшейся боли, он бросился ко входу в подземелье, стремясь как можно скорее скрыться от солнечного света.

Внизу Анна старательно растапливала печь. По блестевшим от пота груди и бедрам струйками стекала грязь. Взглянув на нее, Юлиан поразился, что это существо когда‑то было женщиной, леди. Почувствовав его приближение, она уронила лопату и попятилась. Осторожно, чтобы ни в коем случае не затупить лезвие, Юлиан положил нож и подошел к Анне. Обнаженная, разгоряченная, потная, дрожащая от страха, она возбуждала в нем похоть.

Он взял ее прямо на куче угля, наполнил ее собой и сидящим внутри его вампиром, чья протоплоть бушевала в его теле. Она дико закричала от непреодолимого ужаса. А может быть, от неосознаваемого удовольствия?

Когда все закончилось, он оставил ее распростертой на пыльной куче угля и отправился посмотреть, как там Джордж.

Другое существо уже обследовало Джорджа. Юлиан увидал, что оно, просунув протоплазменные щупальца и отростки сквозь щели между плитам и, буквально привязало Джорджа к полу, обхватив его тело. Эти действия были продиктованы не любопытством, не ненавистью, не страхом — существо неспособно было испытывать ни одно из этих чувств, кроме разве что инстинктивной боязни света. Им двигал лишь голод. Даже безмозглая амеба обладает потребностью в еде. Если бы Юлиан чуть опоздал, оно, несомненно, сожрало бы Джорджа, поглотило его, потому что для него это была всего лишь пища, и ничего больше.

Юлиан зарычал и мысленно отдал запрещающее приказание вялым, бесформенным псевдопальцам, ротикам и выпуклым глазкам.

— Нет, оставьте его! Убирайтесь! — резкая команда Юлиана на уровне сознания ударила по нервным окончаниям существа, лишенного возможности что‑либо понимать, но, вне всякого сомнения, отлично понимавшего Юлиана.

Как будто от ожога, отростки резко дернулись, сжались и с хлюпающим звуком исчезли под землей. На это им потребовалось не более секунды. Но они были лишь частью другого существа. Юлиану очень хотелось знать, каких размеров достигло за прошедшее время само существо, сколько места занимает оно там, внизу…

Взяв в руки нож, Юлиан опустился возле Джорджа и положил руку на середину его грудной клетки, как раз под тем местом, куда вошел кол. И мгновенно ощутил, как внутри что‑то извивается, конвульсивно дергается. Джордж казался мертвым, он должен был погибнуть, но он не умер, ибо был бессмертным. То существо, которое находилось внутри его и когда‑то принадлежало Юлиану, теперь владело телом и разумом Джорджа и выжидало. Одного кола оказалось недостаточно. Впрочем, Юлиан не удивился — он этого и ожидал.

Он поднял с пола нож и вытер лезвие о закатанный рукав рубашки. Лицо Джорджа было серым, его исказила гримаса боли, а желтые глаза, окруженные кроваво‑красными пятнами, неотрывно следили за каждым движением Юлиана. Словно пирующая пиявка вампир присосался не только к телу, но и к разуму Джорджа.

И тогда Юлиан нанес удар, а потом еще, и еще… Он изо всей силы ударил трижды, разрубая на шее сначала плоть, а затем с необыкновенной легкостью и кость. Через минуту голова Джорджа покатилась по полу.

Схватив отрубленную голову за волосы, Юлиан заглянул в зияющую рану. Что‑то пятнистое, зеленовато‑серое быстро уползало внутрь, исчезая в мозговом веществе. Юлиан такого еще никогда не видел. Лежавшее перед ним существо лишь внешне напоминало человека, представляя собой в действительности только оболочку, укрытие для того, кто жил внутри него. Когда Юлиан коленом надавил на обезглавленное тело, что‑то мягкое, извилистое быстро скользнуло внутрь окровавленной трубки пищевода, торчавшей из раны.

Возможно, разрубленный на части вампир со временем погибнет, но пока он еще жил. А значит, оставалось лишь одно средство, лишь один проверенный путь — огонь.

Юлиан ногой подтолкнул голову в сторону печи. Она прокатилась мимо Анны, в изнеможении распростертой на куче угля и от ужаса едва ли сознававшей, что вокруг нее происходит, хотя она видела все, что сделал Юлиан. Голова ударилась в основание печи, слегка откатилась назад и замерла. Подтащив обезглавленное туловище, Юлиан распахнул дверцу топки. Внутри бушевало оранжево‑желтое пламя, оттуда дохнуло жаром, и язык пламени рванулся в дымоход.

Юлиан быстро схватил голову и как можно дальше зашвырнул ее в огонь, потом приподнял тело и тоже затолкал в топку. Ему потребовалось немало сил, чтобы справиться с конвульсивно дергающимися ногами, пока, наконец, удалось впихнуть их в бушующее пламя и захлопнуть дверцу. Однако она распахнулась и наружу свесилась дымящаяся ступня. Юлиан снова задвинул ее в топку, закрыл дверцу и на этот раз защелкнул задвижку. Печь еще долго сотрясалась изнутри, и причиной тому служил отнюдь не бушевавший в топке огонь.

Наконец звуки стали тише. Теперь слышалось только продолжительное глухое шипение, а вскоре из топки стал доноситься лишь гул пламени. Но прежде чем повернуться и уйти, Юлиан еще долго стоял перед печью, погруженный в собственные мысли.

* * *

В ту же субботу в одиннадцать часов вечера Алек Кайл, Карл Квинт, Феликс Кракович и Сергей Гульхаров летели ночным рейсом компании «Al Italia» в Бухарест. Самолет должен был приземлиться после полуночи.

Наиболее напряженным был прошедший день у Краковича. Ему пришлось взять на себя организационную сторону поездки, оформление виз и других документов, необходимых для въезда двоих англичан в страну, являвшуюся союзницей Советского Союза. С этой целью он позвонил в особняк в Бронницах и попросил своего заместителя Ивана Геренко, чрезвычайно одаренного «дефлектора», обратиться за помощью к высокопоставленному посреднику между ним и Брежневым, посвятив его в некоторые подробности. Он также попросил передать, что ему, вероятно, необходима будет помощь «румынских товарищей» , а значит, нужно связаться с ними и предупредить. Румыны по‑прежнему оставались «отрезанным ломтем», поэтому в отношениях с ними ни в чем нельзя быть уверенным заранее… Таким образом, почти весь день Кракович провел в переговорах между Генуей и Москвой, почти не отходя от телефона, пока, наконец, все необходимые вопросы не были решены и все приготовления закончены.

Неоднократно в телефонных беседах возникало имя Тео Долгих. При обычных обстоятельствах Кракович пожаловался бы самому Брежневу, как и приказал ему генсек, но в данном случае он не мог так поступать. Прежде всего, потому, что Долгих был временно, а не навсегда выведен из игры, — Краковичу приходилось полагаться лишь на слово Кайла. До тех пор, пока ему якобы ничего не известно об агенте КГБ и его работе, все пойдет хорошо. И если с Долгих действительно ничего не случилось и он на данный момент всего‑навсего «обезврежен».., что ж, тогда у Краковича еще будет время на то, чтобы выступить с обвинениями в адрес Юрия Андропова. Краковича непрестанно мучила одна мысль — он недоумевал, каким образом КГБ удалось прознать о совершенно секретной поездке в Италию. Неужели КГБ ведет постоянную слежку за всеми сотрудниками отдела экстрасенсорики?

Алек Кайл, в свою очередь, тоже сделал международный звонок — он связался по телефону с дежурным офицером отдела экстрасенсорики, но лишь во второй половине дня, когда не осталось сомнений в том, что поездка вместе с русскими в Румынию состоится.

— Это Грив? — спросил он. — Как дела, Джон?

— Алек? Я ждал вашего звонка.

Грив обладал сразу двумя талантами. Один из них — дар экстрасенса — еще не раскрылся до конца, и, как говорили в отделе он оставался пока «темной лошадкой», а второй талант можно было считать выдающимся, даже уникальным.

Первым даром был дар предвидения — Грив являлся живым магическим кристаллом. Единственная проблема состояла в том, что ему необходимо было знать, где и что следует искать. В противном случае он ничего не видел. Его дар не срабатывал самостоятельно, его следовало направлять, руководить им — он нуждался в конкретной цели.

Вторая особенность натуры делала Грива особенно ценным сотрудником Ее можно было бы воспринимать и как часть первого таланта, но в случаях, подобных этому, она являлась поистине даром Божим. Грив был телепатом, но телепатом необычным. Для проявления его дара требовалась конкретная цель: он мог читать мысли человека только находясь с ним лицом к лицу или во время разговора, пусть даже телефонного, если объект был ему знаком. Джону Гриву бесполезно было лгать, но, с другой стороны, в разговоре с ним не было нужды в использовании шифра. Вот почему на время своего отъезда Кайл всегда оставлял его в штаб‑квартире в качестве дежурного.

— Джон, — спросил Кайл, — как дела дома?

(А на самом деле вопрос состоял в следующем: «Что происходит в поместье в Девоне?»)

— Ну, в общем, хорошо, знаете ли… — ответ прозвучал весьма неопределенно.

— Вы можете объяснить подробно?

(«Что случилось? Только отвечайте осторожно».)

— Видите ли, речь идет о молодом Ю. Б., — последовал ответ. — Кажется, он умнее, чем мы предполагали. Говоря конкретнее, он излишне любопытен. Видит и слышит намного больше, чем следует.

— Что ж, нужно отдать ему должное. — Кайл старался говорить непринужденно, но при этом мысленно старался передать совершенно иное: «Вы хотите сказать, что он человек одаренный? Телепат?»

— Полагаю, что так, — ответил Грив, точно реагируя на мысленные импульсы.

(«Господи, неужели он нас обнаружил?»)

— Что ж, мы и раньше сталкивались с серьезными покупателями. А наши продавцы обладают высокой квалификацией…

(«Насколько хорошо они вооружены?»)

— Да, конечно, у них есть стандартный набор. Однако он весьма агрессивно настроен. Натравил собаку на одного из наших посланцев. К счастью, пес не причинил никакого вреда. Как вам известно, это был один из наших старейших коммерсантов, а вы знаете, что он очень осторожен. Практически ему невозможно причинить вред.

(«Дарси Кларк? Это был он? Слава тебе, Господи!»)

Кайл с облегчением вздохнул, а вслух произнес:

— Послушайте, Джон, лучше бы вам прочитать мой доклад относительно нашего молчаливого партнера. Вы знаете, тот, что был написан мною восемь месяцев назад.

(«Речь идет о первом появлении Кифа».)

— Нашим сотрудникам, возможно, потребуется максимальная помощь. Не думаю, что в этом случае стандартной экипировки окажется достаточно. Мне следовало позаботиться обо всем раньше, но я не предполагал, что молодой Ю. Б, настолько хитер.

(«Оружие 9‑миллиметрового калибра не сможет остановить ни его, ни кого‑либо другого из обитателей этого дома. Но в бумагах, касающихся Гарри Кифа, есть кое‑что способное помочь нашим людям. Их следует вооружить арбалетами».)

— Как прикажете, Алек. Я немедленно займусь изучением этих бумаг, — в голосе Грива не слышалось удивления. — А как ваши дела?

— О, вполне хорошо. Сегодня вечером мы собираемся отправиться в горы.

(«Мы едем в Румынию вместе с Краковичем. Надеюсь, с ним все будет в порядке. Как только у меня будут какие‑либо конкретные сведения, я с вами свяжусь. И тогда, возможно, вам удастся продвинуться вперед в деле Бодеску. Но это может произойти не раньше, чем нам станет доподлинно известно, с чем именно мы столкнулись» )

— Удачи вам! — ответил Грив. — Значит, вы едете в горы? Там в это время очень красиво. Что ж, кому‑то из нас придется поработать. Если будет возможность, пришлите мне открыточку, черкните пару слов. И будьте осторожны.

— Вы тоже, — Кайл говорил быстро и весело, хотя на душе у него было очень неспокойно.

(«Ради Бога, сделайте все, чтобы наши люди в Девоне хорошо знали свое дело и обеспечьте им максимум безопасности. Если что‑нибудь произойдет, я…».)

— Мы сделаем все возможное, чтобы избежать неприятностей, — перебил его Грив, желая сказать таким образом:

«Мы можем сделать только то, что в наших силах, и не более».

— О'кей, я буду связываться с вами.

(«Удачи вам!»)

И он повесил трубку.

После этого разговора Кайл еще долго, закусив губу, стоял перед телефоном. Обстановка накалялась — это Кайл хорошо понимал. В эту минуту из соседней комнаты вышел Квинт, до сего момента дремавший там. Одного взгляда на выражение его лица Кайлу оказалось достаточно, чтобы убедиться в правоте своего предположения. Квинт был очень возбужден и выглядел совершенно измученным. Он сжал руками виски.

— Обстановка становится напряженной.

— Знаю, — кивнул Кайл. — У меня такое впечатление, что она становится напряженной повсюду…

В маленькой комнатке, окнами выходящей на кладбище, в квартире, в которой когда‑то жил в Хартлпуле Гарри Киф, засыпал его сын, Гарри Киф‑младший. Мама Бренда укачивала его и тихо что‑то напевала, успокаивая ребенка. Ему исполнилось всего пять недель от роду, но он уже был очень сообразительным. В мире происходило множество событий, в которых ему хотелось участвовать. Ему предстояло потрудиться, чтобы как можно скорее вырасти и оказаться в гуще жизни. Бренда это чувствовала. Мозг его словно губка впитывал в себя новые ощущения, новые впечатления, жаждал узнать как можно больше, и мальчик смотрел вокруг отцовскими глазами так, как будто старался вобрать в себя весь окружающий мир.

Бренда была уверена, что такой ребенок мог быть сыном только Гарри Кифа, и была счастлива оттого, что он у нее есть. Ах, если бы и Гарри был жив! Однако в определенном смысле он продолжал жить, воплотившись в Гарри‑младшем. На самом деле она даже и представить себе не могла, в какой мере Гарри благодаря сыну оставался рядом с ней.

Бренде ничего не было известно о том, какого рода деятельностью занимался Гарри Киф в Британской разведке (она только предполагала, что он работал на эту организацию) Она знала лишь то, что эта работа стоила ему жизни. Его гибель, однако, никто по достоинству не оценил, во всяком случае официально. Тем не менее ежемесячно Бренда получала чистый конверт со вложенным чеком и сопровождающей запиской, в которой указывалось, что это «вдовья пенсия». Бренда не переставала удивляться, думая в том, как высоко, должно быть, они ценили заслуги Гарри. Суммы, указанные в чеках были всегда большими, по меньшей мере в два раза превышающими то, что Бренда могла когда‑либо заработать. И это было великолепно, ибо она получила возможность все свое время посвящать маленькому Гарри.

— Бедный малютка Гарри, — вполголоса напевала она старинную песенку, которую она слышала от своей матери, а та от своей…

— Нет у тебя мамы, нет у тебя папы.., родился ты в яме с углем…

Что ж, в действительности дело было не так уж плохо, но все же им очень не хватало Гарри. Хотя.., иногда Бренда чувствовала уколы совести. Прошло меньше девяти месяцев, с тех пор как они с Гарри виделись в последний раз, а она почти пришла в себя. Ей казалось, что это нехорошо. Нехорошо, что она больше не плачет, вспоминая его, нехорошо, что она вообще не слишком много плакала, а еще хуже то, что он ушел и присоединился к огромному числу тех, кто так любил его. К мертвым, давно исчезнувшим, рассыпавшимся в прах.

Дело даже не в моральном аспекте, а в самой сути, в принципе. Она не могла думать о Гарри, как о мертвом. Возможно, она воспринимала бы все иначе, если бы увидела его тело. Но она была рада, что этого не произошло. Мертвый, он уже не был бы Гарри.

Ладно, хватит печальных мыслей.

— Пик! — тихонечко произнесла она, нежно коснувшись кончиком указательного пальца похожего на пуговку носика. Маленький Гарри уже спал…

* * *

Гарри почувствовал, что сила, притягивавшая его к младенцу, ослабла, что крошечный мозг уже не владеет его сознанием. Он направился к двери, ведущей из одного измерения в другое, и вновь оказался в абсолютной темноте бесконечности Мёбиуса. Представляя собой чистый разум, он летел в метафизическом потоке, свободный от воздействия гравитации и массы, тепла и холода. Он двигался, как пловец, в огромном черном океане, простирающемся от «никогда» до «вечно», от «никуда» до «повсюду», и с одинаковым успехом мог оказаться как в прошлом, так и в будущем.

Отсюда Гарри мог направиться куда угодно и когда угодно. Для этого ему необходимо было выбрать направление и нужную дверь. Открыв двери времени, он увидел голубое сияние линий жизни миллиардов обитателей Земли. Эти линии устремлялись в бесконечность в неведомое, непредсказуемое будущее. Нет сюда он не пойдет. Гарри открыл другую дверь. Здесь мириады голубых линий уходили прочь, сокращались, сходились в мерцающую голубую точку. Эта дверь вела в прошлое, к истокам существования жизни на Земле. Но и не это ему нужно сейчас. Он понимал, что, на самом деле, ему не подойдет ни одна из дверей, — он просто тренировал свои способности.

Дело в том, что, если бы перед ним не стояла конкретная задача. Его нынешняя миссия была сродни той, которая лишила его материального существования и которая по‑прежнему оставалась невыполненной. Отбросив в сторону посторонние мысли и предположения, Гарри воспользовался своей безошибочной интуицией и постарался выбрать нужное направление, взывая к тому, кого искал.

— Тибор! — разнесся в черной пустоте его голос. — Откликнись, чтобы я смог отыскать тебя. И тогда мы поговорим.

Прошла минута, а может быть, секунда или миллион лет — в бесконечности Мёбиуса это не имело никакого значения.

Мертвым не было дела до времени «А‑а‑а‑а‑х! — наконец послышался ответ. — Это ты, Га‑а‑а‑рри?»

Раздавшийся в его голове голос подземного существа стал для Гарри ориентиром, следуя за которым, он приблизился к одной из дверей Мёбиуса, открыл ее и переступил через порог.

…На крестообразных холмах стояла полночь, на две сотни миль вокруг вся Румыния была охвачена сном. Ни Гарри, ни изображению младенца не было нужды материализоваться здесь, ибо их все равно никто не мог видеть. Однако сознание того, что, будь здесь чьи‑нибудь глаза, они смогли бы увидеть его, придавало Гарри сознание материальности. Он остановился на площадке, окруженной неподвижно стоявшими деревьями, устроившись на куче каменных обломков вблизи разрушенного входа в бывший склеп Тибора Ференци, и создал вокруг себя небольшой круг света. Потом мысленно устремился в черноту ночи.

Если бы Гарри обладал телом, его, несомненно, охватил бы озноб, но дрожь, которую он испытал бы, могла быть только физической, никак не душевной, ибо погребенное здесь пять веков назад бессмертное зло ушло навсегда, оно лишилось бессмертия и умерло. В связи с этим невольно возникал вопрос: исчезло ли оно полностью, действительно ли умерло навсегда? Ибо Гарри Киф знал и получал все новые и новые подтверждения того, с какой поистине чудовищной настойчивостью, с каким упорством вампиры цепляются за жизнь.

— Тибор, — заговорил Гарри, — я пришел. Я вернулся к тебе против воли сонма мертвых, и я хочу поговорить с тобой.

«А‑а‑а‑а‑х! Га‑а‑а‑а‑рри! Ты служишь для меня утешением, мой друг! По правде говоря, ты единственный, кто дарит мне покой и умиротворение. Мертвые шепчутся между собой в своих могилах, беседуют о том, о сем, но меня они игнорируют. Я одинок, я очень.., одинок! Если бы не ты, я оказался бы в полном забвении…»

Одинок? Так ли это? Гарри не верил ему. Экстрасенсорный дар подсказывал ему, что рядом с Тибором находится что‑то еще, нечто такое, что скрывается и ждет своего часа, нечто очень опасное. Но он скрыл свои подозрения от Тибора.

— Мы же договорились с тобой, — сказал он. — Ты рассказываешь мне о том, что меня интересует, а я обещаю не забывать о тебе. Время от времени, пусть даже на несколько минут, я буду приходить к тебе, чтобы побеседовать.

«Это потому, что ты хороший, Га‑а‑арри! Ты добрый. А те, мертвые, такие же, как и я, — они недобрые. Они продолжают злиться и завидовать мне».

Гарри хорошо были известны хитрости и уловки подземного существа, любой ценой стремившегося увильнуть от темы разговора, от того главного, ради чего Гарри появился здесь. Все вампиры — родственники сатаны, они говорят его языком, всегда лгут и морочат голову. Так что, вполне естественно, Тибор с самого начала попытался увести разговор в сторону — на этот раз с помощью жалоб на «недоброе» отношение к нему со стороны Великого Большинства. Гарри не собирался говорить с ним об этом.

— Ты не имеешь права жаловаться, Тибор, — сказал он. — Они хорошо знают тебя. Сколько жизней ты отнял, ради того чтобы продолжить собственную или просто насытиться? Мертвые не простят тебя, потому что они потеряли самое дорогое. В свое время ты был великим похитителем жизни. Ты, однако, нес с собой не только смерть, но иногда и бессмертие. Так почему же ты теперь удивляешься, что они не хотят иметь с тобой дело?

«Воин тоже убивает, — со вздохом произнес Тибор. — Но когда он в свою очередь погибает, разве от него отворачиваются? Конечно же, нет! Мертвые с радостью принимают его в свою компанию. Убивает палач, убивает в приступе ярости маньяк или рогоносец, обнаруживший соперника в собственной постели. Ведь им не отказывают в общении. Возможно, такое происходит с ними при жизни, но не после того, как она завершится. Ибо после смерти они получают иной статус. При жизни я делал то, что должен был делать, но своей смертью я заплатил за все. Неужели мне придется расплачиваться и дальше?»

— Ты хочешь, чтобы я замолвил словечко, заступился за тебя? — В голосе Гарри не было и намека на серьезный тон.

«Я не имел в виду это, — быстро ответил Тибор, но тут же сообразил что к чему:

— Но если уж ты сам об этом заговорил…»

— Нет, это просто удивительно! — воскликнул Гарри. — Ты играешь словами, играешь со мной.., но я вовсе не за этим сюда пришел. Со мной с удовольствием побеседовали бы сейчас миллионы других, а я теряю время с тобой. Что ж, я сделаю для себя соответствующие выводы. Больше я тебя никогда не побеспокою.

«Подожди, Гарри! — прямо из‑за могилы раздался голос Тибора, в котором явно слышалась паника. — Не уходи, Гарри! Кто же тогда поговорит со мной?.. Другого некроскопа не существует!»

— Лучше бы тебе всегда помнить об этом. «А‑а‑а‑х! Не надо мне угрожать, Гарри. В конце концов, я был и остаюсь всего лишь стариком, похороненным раньше времени. Если я вел себя не так, как следует, прости меня. А теперь лучше скажи, что именно ты хочешь узнать».

Гарри позволил уговорить себя.

— Хорошо. Дело вот в чем. Твой рассказ очень заинтересовал меня. «Мой рассказ?»

— Да, о том, каким образом ты стал тем, кто ты есть, точнее, кем ты был. Насколько я помню, это случилось тогда, когда Фаэтор заманил тебя в ловушку, заключил в темницу и передал тебе или внедрил в тебя…

«Свое яйцо! — перебил его Тибор. — Жемчужное семя Вамфири! Память не подводит тебя, Гарри Киф. И я по‑прежнему все прекрасно помню. Слишком хорошо…» — голос его неожиданно помрачнел.

— Ты не хочешь рассказать мне, что было дальше?

— Лучше бы я никогда не начинал этого рассказа. Но если таким образом мне удастся удержать тебя здесь подольше…

Гарри молча ждал.

— Да, теперь я вижу, что ты пришел сюда только ради этого, — простонал Тибор. — Хорошо…

Еще какое‑то время стояла полная тишина. Наконец Тибор продолжил свою историю…

* * *

«Что ж, представь себе вновь весьма странный старинный замок, спрятавшийся среди гор. Окутанные туманом стены, центральная арка над узким ущельем, башни, словно гнилые зубы, возвышающиеся в лунном свете. Представь себе и хозяина — существо, некогда бывшее человеком, но больше им не являющееся. Существо, называвшее себя Фаэтором Ференци.

Я уже рассказал тебе, как он.., как он поцеловал меня. Ни один отец не целовал таким образом своего сына. Да, он вложил в меня свое яйцо. И если раньше я считал болезненными раны и переломы, полученные в битвах…

Яйцо вампира заставляет испытать поистине смертельные муки. Почти смертельные.., однако они не убивают окончательно. Ибо вампир очень тщательно выбирает того, кому он доверит носить в себе свое яйцо, и он очень хитер и коварен. Этот несчастный должен быть очень сильным, крепким, обладать острым умом, при этом быть холодным и бездушным. Должен признать, что я вполне соответствовал всем требованиям. Да и могло ли быть иначе, если учесть, какую жизнь я вел?

Когда яйцо проникло внутрь, я испытал неописуемый ужас, а оно, выпустив во все стороны отростки и щупальца, начало продвигаться по моему горлу вниз, в глубину тела. Оно двигалось быстро, как ртуть. Даже быстрее. Яйцо вампира способно проходить сквозь человеческую плоть, как вода сквозь песок. Фаэтору не было нужды пугать меня своим поцелуем, но ему хотелось навести на меня ужас. И это ему удалось.

Его яйцо прошло сквозь мою плоть, проникло в позвоночник и стало исследовать мой спинной мозг с таким же любопытством, с каким мышь изучает расщелину в стене. Однако его щупальца обжигали мои внутренности словно кислота. Каждое прикосновение к обнаженным нервам вызывало все новые приступы мучений!

О, как я метался, рвался, как я извивался в своих оковах! Но это длилось недолго. Наконец существо нашло себе убежище. Ведь оно подобно новорожденному уставало очень быстро. Думаю, что оно устроилось где‑то в кишечнике, потому что именно там все у меня будто стянулось в тугой узел, и я почувствовал ужасную боль, от которой закричал и начал молить о смерти! Но потом новорожденное существо втянуло обратно свои щупальца и уснуло.

Мучения мгновенно прекратились — так быстро, что само их исчезновение вызвало новые страдания. И тогда, наконец, я испытал огромную радость от сознания того, что больше не чувствую боли, и тут же заснул.

Проснувшись, я обнаружил, что, скорчившись, лежу на полу, что на мне больше нет ни цепей, ни оков. Боли тоже не было. Вопреки своей уверенности в том, что камера должна быть погружена в темноту, я обнаружил, что вижу все окружающее словно при ярком дневном свете. Поначалу я ничего не понял и стал озираться вокруг в поисках отверстия, сквозь кото